Лукас прищурился, разглядывая одного из фотографов. Этот парень пришёл, похоже, с тем журналистом, которого Эосфору удалось узнать – это он в прошлый раз спросил, чувствует ли Лукас заботу отца. Похоже, Харрис тревожил именно этот парень – он умело скрывал лицо за камерой, а когда не делал этого – старался быть абсолютно обыкновенным папарацци, сливаясь с толпой.
Вот только Эосфор имел дело с папарацци – и чувствовал, что этот фотограф здесь был лишним. Можно было бы подумать, что он новичок, стажёр мастистого журналиста, которым, наверное, и собирался прикинуться – но Лукас чувствовал, что что-то было не так. Уж слишком странно на него смотрела Хлоя, уж слишком часто он озирался, делая вид, что восхищается особняком. Может, отец и поверил ему – по крайней мере, ни Зак, ни Аманда не подошли, чтобы выставить подозрительного типа. Вполне возможно, что конкретно за ним они и не следили – но Лукас чувствовал, что вся проблема была именно в этом фотографе.
Его смущало то, как они с доктором смотрели друг на друга. Осторожно Эосфор толкнул коляску, чтобы сидеть чуть ближе, чем доктор, и украдкой взглянул на её лицо. Такой смеси эмоций он ещё на лице девушки не видел. Неужели, между ней и этим репортёром что-то было?
Сердце вдруг застучало почти болезненно. Лукас закусил губу. Он понимал, что это была лёгкая ревность – и ему снова было не по себе из-за того, что он чувствовал. Что, если Харрис и правда знает этого фотографа? Если они – друзья, или – кто-то больше? Что он может сделать, чтобы она перестала думать об этом парне? Может ли он вообще что-то сделать?
Эосфор ещё раз посмотрел на журналиста. Тот стоял сейчас в невообразимой позе, стараясь сделать удачный снимок. Но он стоял. Лукас же не может даже этого – он просто пленник в доме, где из него сделали калеку, неспособного позаботиться о себе самостоятельно. Хлоя всего несколько дней назад выносила за ним утки, пока он валялся, неспособный просто сесть или хотя бы приподняться. Она ухаживала за ним больше, чем за ребёнком – ведь младенцу нужен, на самом деле, минимум реального общения. Ласковая речь, пока он проснулся и пьёт молоко или смесь, объятия матери, плеск тёплой воды, – и снова сон, пробуждение – и так по кругу. Но ему не нужно изливать душу, он не будет рассказывать об ужасах, с которыми сам не может справиться – ну, поплачет, если что-то болит.
Честно говоря, пусть новорожденный ребёнок гораздо менее терпелив, чем Лукас, он наверняка не изматывает психологически, по крайней мере, настолько – уж ему ли не знать, столько лет прожившему с младшими братьями и сёстрами.
Может, он для неё и есть ребёнок? Кто-то беспомощный, слабый, кто нуждается в постоянном присмотре и защите. Харрис вышла к репортёрам, чтобы не позволить Годфри снова затолкать его в подвал. Она ухаживала за ним, пока он восстанавливался, буквально кормила с ложечки. А он, помнится, хотел её от чего-то защищать – смешно ведь. От чего Эосфор вообще был способен защитить девушку? Даже от приставаний отца не сумел, ситуацию исправили Рик и Джорджина.
Что он творит, чего хочет добиться? Хлоя вряд ли когда-нибудь посмотрит на него так, как она смотрит на этого фотографа.
Лукас упустил момент, когда кончилось интервью. Журналисты зашевелились, каждый подозвал своего оператора или фотографа, а то и обоих – они о чём-то говорили вполголоса, кто-то спорил, пока Годфри позволял кому-то себя причёсывать – кажется, Монике. Эосфор чувствовал, что вот в этот момент, в передышку, доктор должна была к нему склониться и спросить, как он себя чувствует – не то, чтобы его не смущало это каждый раз, но это стало уже привычным ритуалом. Когда они проводили время с его семьёй, это довольно часто становилось стрессом для них обоих, и Харрис, похоже, действительно за него беспокоилась – может, просто боялась, как бы он их обоих не выдал. Хотела предотвратить взрыв, сгладить ситуацию, если что-то вдруг идёт не по плану.
Но никакого вопроса со стороны девушки не последовало – она задумчиво смотрела куда-то в сторону суетящихся журналистов. Лукас отказывался признавать, что его это задело – оправдавшись в собственных глазах, что он просто хочет знать, как себя чувствует девушка, он сам потянулся к ней и тихо шепнул на ухо:
– Всё в порядке, доктор? – Хлоя вздрогнула, услышав его. Быстро отвела взгляд, будто очнулась от своих мыслей, посмотрела на Эосфора. Секунду пыталась уложить всё в голове, будто была далеко, и только сейчас вернулась. Потом чуть запоздало улыбнулась.
– Конечно, – подтверждая свои слова, она опустила руку и осторожно коснулась его локтя. – Всё хорошо. А ты как? – в глазах появилась тревога, и Лукас почувствовал, как по коже бежит тепло от этого взгляда. Ей всё же было не всё равно. Может, конечно, она хорошо притворялась, но её, похоже, и правда тревожило его состояние. Что такого было в том, что она немного отвлеклась?
Эосфор едва заметно кивнул. Хлоя не отвела от него взгляд сразу – уже это успокоило его. Правда, тут же снова укусила совесть – неужели, ему всего лишь было нужно её внимание? Что, если бы он не смог её отпустить, если бы она захотела уйти и имела такую возможность? Впрочем – вряд ли ему удалось бы её остановить. Скорее всего, неспособность отпустить выразилась бы в том, что он бы надломился. Он бы снова потерял веру в себя и в хороший конец собственной истории. Не то, чтобы ему и сейчас в него особо верилось…
– Что такое? – заметив его состояние, спросила Харрис. Эосфор сделал честные глаза, замотал головой – уж слишком активно, и это заметил Годфри. Видимо, что-то его напрягло – может, то, как начала хмуриться Хлоя, почуявшая неладное. Поманив к себе Зака, он что-то ему шепнул – Харрис заметила это краем глаза и напряглась, готовая защищаться. Но это не понадобилось: Эосфор решил удалить не их, а репортёров, которые уж слишком освоились и собирались продолжать съёмки.
– У меня совсем скоро назначен ещё один визит прессы, – довольно громко объявил Годфри. Журналисты притихли, посмотрели на него. Зак скользнул к одному, другому – пока отец объяснял что-то, Захария, видимо, договаривался с каждым репортёром по отдельности о будущем визите. Нельзя было не восхититься, как слаженно они с Моникой работали – не нужно было никаких менеджеров и агентов, если у тебя есть настолько выдрессированные дети.
Стайка папарацци засуетилась, собирая оборудование. Некоторые, у кого камер было поменьше, ушли сразу, другие задержались – Хлоя, которая собиралась потихоньку слинять вслед за ними, вдруг поняла, что это была плохая идея. Лукаса оставить она не могла, и он был в коляске – акцентировать на этом внимание, влезая в толпу стервятников, ей не хотелось. Это унизило бы и его, и Годфри – Харрис, уже поднявшаяся, в растерянности остановилась у инвалидного кресла.
– Мисс, вам помочь? – раздался рядом знакомый голос. Хлоя, стараясь реагировать как можно спокойнее, взглянула на Джека, что стоял возле неё. У него тяжёлого оборудования с собой не было – один штатив, что влез в чехол, перекинутый через плечо, и сумка, где была камера и ещё несколько примочек. Харрис невольно огляделась, стараясь найти журналиста, с которым он пришёл, но ей это не удалось. Зато она наткнулась на взгляд Годфри, который на секунду замер и заметно напрягся, наблюдая за ней.
– Если… если вам не трудно, – сказала она, всё ещё глядя в сторону Эосфора-старшего. – Просто здесь очень душно. Мы хотели передохнуть в саду, прежде чем продолжить, – она не уточняла, что именно они хотели «продолжить» – терапию или встречи с журналистами. Но Годфри расслабился, кивая ей. Видимо, был уверен в её профессионализме, в том, что она ничего лишнего незнакомцу не скажет. Дойти до двери, спустить инвалидное кресло с крыльца, пусть и по пандусу… Слишком много за те две-три минуты, что это всё займёт, рассказать невозможно.
Так что Джек занял место за спиной у Лукаса и толкнул его коляску в сторону выхода из огромной шикарной гостиной, где и проходило интервью.
Они остановились на крыльце. Журналисты проходили мимо, те, кто задержался, особо на них не смотрели, торопясь за своими коллегами. Гонзалес будто бы прикрывал их с Лукасом от особо любопытных взглядов.
Наконец, толпа схлынула. Хлоя подумала, наблюдая за тем, как папарацци покидают особняк, что их на самом деле было не так уж и много – в основном, место занимала их техника. Кто-то тащил по четыре штатива, камер, естественно, было не меньше – эти люди ползли по аллее осторожно, медленно, но стараясь не отставать друг от друга.
– Ну вот, – Джек, спустив Лукаса по извилистому пандусу, остановился, поднял сумку с камерой, закинул на плечо. – Принимай работу, хозяйка, – мимо прошёл ещё кто-то, они оба мило улыбнулись, провожая взглядом последнего гостя. Харрис, продолжая улыбаться, подошла ближе, быстро подняла на бывшего сослуживца взгляд.
– Какого чёрта ты тут делаешь? – губы её абсолютно не пошевелились, пока она говорила – Лукас поморгал, пытаясь понять, как девушка это сделала. Смотрела она не на него, а на этого репортёра, что вызвался помочь ей – и принять эту помощь Хлоя была не против. Значит, Эосфор не ошибся – они знали друг друга.
– Стараюсь выполнять свою работу, – так же тихо ответил Джек. Они одновременно огляделись, шагнули чуть назад, увлекая за собой коляску. Лукас напрягся.
– Я думала, вы закончили в этом копаться, – Харрис приподняла брови. Эосфор взглядом метался от Хлои к безымянному, пока что, журналисту.
– Ты думаешь после того коктейля мы остановимся, заяц? – Гонзалес хмыкнул, хлопая её по плечу. Хлоя качнула головой, мол – «справедливо». Да, звучали их слова странно, но девушка понимала, о чём идёт речь – Эмма не стала молчать, когда установила, что было в крови у её пациента. «Коктейль» – довольно невинное название для того, что использовал Годфри, чтобы лишить сына ног.
– И что? – напряжённо спросила она. – Как идут дела?
– Пока что… – Джек покосился на Лукаса, явно не желая при нём говорить. Эосфор, чуть выпятив подбородок, поднял голову и посмотрел на него в ответ – довольно вызывающе. – Потихоньку, – выкрутился Гонзалес. Лукас поджал губы. Он уже понял, что этот парень вряд ли был настоящим фотографом – манера их разговора, то, как он хлопнул Хлою по плечу, полунамёки на расследование, после которого Карен пропала. Очевидные симптомы – это был полицейский. Или, может, военный, с которым Харрис когда-то вместе служила.
Они сказали что-то ещё, но Эосфор почти не слушал. Он наблюдал за ними – и то, что он видел, ему не нравилось.
Харрис была этому лже-фотографу боевой подругой. Соответственно он с ней и обращался – разговаривал на равных, чуть толкал, как старого приятеля, кажется, даже подтрунивал. Не лучше с ней обращался и его отец, видя лишь игрушку, которую ему хотелось сломать, как он когда-то сломал десятки других женщин. Годфри был жесток, друг Хлои – беспечен, но эта девушка… Эта девушка заслуживала нежности и заботы.