Он уже протянул руку, чтобы постучать, когда услышал слова, которые заставили его забыть обо всём, что он собирался сделать.
«Между нами ничего нет». «Напарники». «Друзья». «Благодарность».
Грудь болезненно сдавило. Вместе с этим – всё будто бы встало на свои места. Эти его метания, этот голос совести, который напоминал об её заботе в дни после подвала. Её жертвенность, когда она пошла к его отцу, хоть не хотела этого больше всего на свете. Харрис была его доктором, и только это имело для неё значение. Его наивная попытка привлечь внимание букетом наверняка была расценена не так, как ему бы хотелось – что она тогда могла подумать? Что он был благодарен за первый выход в сад? За то, что не попал в застенок после интервью? За то, что она вообще присутствовала в его жизни?
Лукас вдруг почувствовал жуткий холод – как будто это согревающее ощущение вдруг исчезло, оставив его одного. Он был просто её пациентом. Он кормил себя иллюзиями, надеясь, что его чувства взаимны, что перед тем, как сгинуть в плену у отца, ему удастся каким-то чудом найти это, как говорят, большое и светлое. И всё это было ошибкой: внимание Хлои было обусловлено лишь сочувствием доктора, ничего более она к нему не чувствовала. Он – обуза не её шее, камень, что ежеминутно в этом доме тянет её и всю её семью ко дну. Потому она так обрадовалась встрече со своим старым знакомым – он был как глоток свежего воздуха в этом бесконечном потоке страха, тревоги и чувства опасности.
Хуже всего этого было только осознание того, что даже сам Эосфор не любил её по-настоящему. Доктор ясно дала понять, что он испытывает – благодарность. Лукас думал, что сможет хотя бы полюбить здесь, раз уж все остальные возможности у него отобрали, но – нет. Даже его сердце было изуродовано всем произошедшим. Оно не было способно любить просто так.
Эосфор видел в ней свою спасительницу, он понимал, что вряд ли прожил бы здесь хоть пару дней, будь он один. Лукас всего лишь человек – а люди пугающе сильно любят свою жизнь и боятся смерти. Ему действительно глубоко в душе на самом деле не хотелось умирать, и он любил в Хлое не саму Хлою, а тот факт, что она дарит ему каждый новый день, который мог отсрочить страшный конец. Он использовал её и хотел попытаться заставить связать себя с ним ещё больше этой простой привязанностью к единственной, кто знал его, и кто мог дать лишние часы жизни. Это была болезненная эгоистичная зависимость, а не любовь.
Эосфор почувствовал, как в груди поднимается огромная тёмная волна. Это было отвращение к самому себе – он наконец увидел ситуацию со стороны и неожиданно прозрел, поняв, что происходит с ним. Что он делает с той, кого, как думал ещё утром, он любит. Ему хотелось её защитить? Придётся защищать от самого себя, потому что это Лукас не справится один – а она без него жить сможет.
Больно было даже не от того, что Харрис его не любила, и не от чувства собственной незначительности – больнее и страшнее всего было то, что он едва не совершил ошибку, приняв благодарность за то, о чём ему теперь нельзя было даже мечтать.
– Я не знаю, – услышал Эосфор будто сквозь туман. Моргнул, понимая, что мир у него перед глазами будто бы пульсирует – настолько жестоким и ярким было это откровение. Но это был голос Хлои, так что он заставил себя сконцентрироваться, даже не стал пытаться избавиться от мучительного камня где-то в горле, что мешал ему сейчас нормально дышать. – Не знаю, что ещё может произойти в этом доме. Что ваш отец может попросить меня сделать. Не знаю, что могу сделать не по своей воле, если вдруг кто-то без моего ведома поменяет медикаменты в нашей аптечке, – Лукас всё же сглотнул, поняв, о чём идёт речь. Харрис тоже думала о том, что из союз будет не вечен. Что от неё в конце концов избавятся, вопрос в другом – каким именно образом. Просто однажды уволят и отправят домой с миром, пока его в последний раз затащат в подвал или принесут последний обед, после которого он уже не проснётся? Или Хлою заставят убить его, подставят, чтобы потом посадить в тюрьму? Может быть, она сама тоже уже не выберется отсюда живой?
Харрис могли однажды просто со скорбным видом сообщить что в последней воле её подопечного было ясно сказано: безумию, которое она оказалась неспособна вылечить, он предпочитал смерть.
Эосфор тихо выдохнул. Никогда ещё мысли о том, что в этом доме он расстанется с жизнью, не были столь жестокими. Никогда он ещё не думал о том, что то, как долго его сердце ещё будет биться, зависит от Хлои – и только от неё. Страх сковал всё его тело – и отвращение вновь напомнило о себе, поднялось к самому горлу, когда Лукас вдруг понял, что думал сейчас только о собственном будущем. Волновало ли его, что Харрис, которая по ошибке введёт ему не тот препарат, может потом всю жизнь корить себя, даже если её не посадят? Тревожило ли то, что она, вообще-то, назвала его своим другом – и ей может быть больно его потерять? Переживал ли он за неё, понимая, что жизнь Хлои тоже могут отнять?
Понимал ли до этих её слов, что всё это происходит из-за него?
Эосфор стиснул зубы и с силой сжал колёса, почти яростно толкая их назад. Едва не врезался в стену, но успел затормозить – вручную, ладони больно дёрнуло из-за резкой остановки. Медленно развернулся, чтобы не привлечь внимания сестры и доктора шумом в коридоре. Направился в ванную комнату сам – чуть громче обычного хлопнул дверью, давая девушке понять, что он отправился мыться, и скоро – её очередь. Конечно, ему будет сложно самостоятельно перебраться в ванну, но ничего – постарается, справится. Сейчас Лукас уже гораздо увереннее управлялся с коляской, с этим не должно было возникнуть лишних проблем.
Ему хотелось вымыть из себя всю горечь, приставшую к языку и коже, чтобы суметь совладать с собой, суметь запретить самому себе мечтать дальше – если он собирался жить с ней в одном доме, это было просто необходимо.
Хотя, конечно, Эосфор догадывался, что у него не получится.
Хлоя услышала знакомый хлопок дверью. Джорджина вопросительно взглянула на неё, но девушка была спокойна.
– Лукас уже ждёт, – прокомментировала Харрис. Джо коротко вздохнула, вставая с кресла.
– Ладно. Если вдруг передумаете, кивните, я вам подсоблю, – она улыбалась, когда говорила это, и Хлоя засмеялась.
– Обязательно, – заверила она. Девочка стала серьёзнее:
– А вообще, доктор, будьте осторожнее со своей дружбой. Мало ли, кто ещё может что подумать. Скоро Рождество, мы все постоянно будем вместе, Лукасу будет тяжело, – Харрис, честно, до сих пор сомневалась, что поступила правильно, когда почти что открыла этой девочке все карты. Разумеется, она старалась не говорить лишнего – например, о том, что догадывается, как её брат лишился ног, или о том, что его психические проблемы преувеличены – ходила по краю, признавшись лишь в одном из своих самых больших страхов: подстроенном убийстве Лукаса. Может, и это было слишком, но Джо пока не подводила – искренне заботилась о них. Что же, эти слова можно было понять по-разному, от невинных детских игр с их аптечкой, до случайной ошибки старших детей, которые могли перепутать ампулы. Конечно, если Джорджина понимала на самом деле, что делает её семья, то она поняла и то, что сказала ей Хлоя.
Но вот этот её совет был искренним, и Харрис даже вспомнила, как хотела обнять эту девочку сегодня днём.
– Спасибо, – вместо этого поблагодарила она. Лезть с объятиями пока не стоило – Джо совершила серьёзный поступок, открывшись ей, но злоупотреблять этим было бы глупо. – Ты права. Но я думаю, что Лукасу немного радости не помешает, – Хлоя заметила, что Джорджина слегка хмурится, и поспешила добавить: – Ну, ведь будут не только съёмки. Сам праздник, музыка, ужин… Ему нужно адаптироваться, как-то разбавить монотонную жизнь, войти в колею. Разве у вас не заведено отмечать праздник всей семьёй?
– В том-то и дело, – Джо задумчиво почесала в затылке, – обычно у нас весь месяц занят поездками, съёмками, работой, а в канун Рождества приезжают всякие журналисты и снимают до самой ночи. Можно, конечно, поужинать, подарки иногда получить, но на камеру это не весело. Отстойно по пять раз с разных ракурсов удивляться замотанным в свёртки тряпкам и коробкам. Это даже меня бесит, что уж тут говорить о Лукасе. Не думаю, что его порадует вся эта беготня перед днём рождения, – обронила она. Харрис, уже собравшая в полотенце всё то, что она собиралась взять с собой в ванную, на секунду замерла.
– Перед чем? – уточнила она. Джорджина дёрнула плечом.
– Ну, у него же день рождения как раз на Рождество. А я даже не знаю, что хуже, если папа надумает его поздравить, или если вообще проигнорирует. Мне было бы обидно. То есть, – она уже стояла у двери, но тут отпустила ручку и развела руками, – может, он и потерял память, но самого себя же – нет, правда? У всех людей есть день рождения. Что он, не человек, что ли?
– Точно, – пробормотала Хлоя. Правда, она и забыла об этом – где-то в бумагах была указана дата рождения Лукаса, и они были почти ровесниками. Она обратила внимание на год, но не посмотрела на день и месяц – оказывается, Харрис была довольно близка к тому, чтобы вообще пропустить один из самых важных праздников в жизни своего подопечного.
Сердце сжалось, когда она представила, как проводит этот день в однообразной рутине, не поздравив Лукаса даже на словах.
– Слушай, – сказала Хлоя. Неожиданно даже для самой себя – Джорджина, уже шагнувшая за порог, остановилась. Харрис подняла на неё взгляд, улыбнулась уголком губ. – А может, мы сделаем ему нормальный праздник?
Девочка секунду смотрела на неё, будто оценивая это предложение, а потом – шагнула обратно и прикрыла за собой дверь.
У них появился план.