Лукас стиснул зубы, когда его передёрнуло от отвращения. В голове мелькнула справедливая мысль – а почему ему, собственно, это было так неприятно? Понятно, почему противно было Хлое, она вовсе не собиралась ложиться в постель с его мучителем, и даже не думала о возможных приставаниях, когда самоотверженно предложила себя на роль его сиделки в этой золотой клетке. Но почему было так противно ему самому?
Эосфор приоткрыл глаза, посмотрел на девушку. Она хлопотала возле аптечки, собирая ему нужные таблетки, сверялась с собственными записями в блокнотике, что-то бормотала себе под нос. Старалась сделать всё, чтобы и не навредить ему медикаментами, и не заставить Годфри насторожиться после проверки аптечки. Умная, добрая – даже ещё считая его безумным, Харрис не оскорбляла и не унижала его во время их первой встречи. Вскользь она упомянула, что служила в горячей точке – значит, её доброта не была показателем мягкосердечности. У неё был стержень. Лукас определённо уважал её, как женщину. И ему было стыдно за поведение отца – пусть и косвенное, но он имел к нему отношение. Если бы не он, Хлои бы тут вообще не было, и ей бы не пришлось терпеть это ради него. А что, если это отпугнёт её? Что, если заставит уйти?
Лукас вдруг подумал, что никогда не позволил бы себе такого отношения к этой девушке. Не только к этой, конечно, к другим тоже. Он бы никогда так себя не повёл. Не прикоснулся бы к ней, если бы она не хотела – даже если бы был здоров и свободен, не стал бы давить на неё. Не посмел бы так настаивать. То ли из уважения к ней, то ли…
Эосфор вздрогнул, понимая, о чём именно только что подумал. Харрис ему нравилась. Тут же Лукас забыл о боли, тело обдало холодом, сердце забилось. Разум немедленно начал всё отрицать – нет, этого не могло быть. Он не мог, не должен был верить самому себе. Тем более – своим чувствам. Доктор просто была первым человеком, что нормально отнёсся к нему, увидел в нём личность, а не психа. Всё, что могло их связывать в обозримом будущем – партнёрство, может быть, дружба. Всё правильно, всё хорошо – без симпатии друг к другу они бы и не смогли продолжать играть перед отцом. Только симпатия, только забота друг о друге. Никаких других мыслей. Никаких ложных надежд на то, что их может связывать нечто большее.
– Доктор, – перебивая поток собственных мыслей, тихо позвал Эосфор. Хлоя подняла на него тревожный взгляд – она за него переживала. Приятно – девушка делала это искренне. – Доктор, простите… – голос звучал жалко, слабо, но говорить громче ему и не стоило. Харрис отложила стаканчики с таблетками, подошла, села рядом.
– Самаэль? – наверное, она подумала, что он бредит. Лукас сглотнул, поморгал, стараясь придать лицу адекватное выражение, не позволить ему искажаться от боли.
– Простите за то… что вам пришлось пережить, – он почти шептал. – Я не мог и подумать… что он… – горло перехватило, произносить это вслух показалось невероятно мерзким. Хлоя с облегчением вздохнула, поняв, наконец, о чём он говорит. Сжала руку, ободряюще улыбнулась.
– Не беспокойся. Я справлюсь, – девушка слегка покривила душой, её и саму передёргивало от одной мысли о том, к чему пытался её склонить Эосфор-старший. Но Лукас искренне считал себя виноватым в произошедшем, и это точно не могло пойти ему на пользу.
– Мне так жаль…
– Самаэль, – Харрис приподнялась, дотянулась до стакана с водой и пластикового стаканчика с пилюлями, – всё нормально. Мне приятно, что ты переживаешь за меня, но сейчас тебе лучше подумать о своём выздоровлении. Хорошо? – она вручила ему таблетки и помогла приподнять голову, ловко поднесла к губам стакан.
– Если бы я мог вам помочь…
– Ты можешь. Выпей лекарство и постарайся настроиться на лечение, – Хлоя усмехнулась, когда Эосфор послушно высыпал в рот таблетки. Помогла запить, контролировать, как в больнице, не стала – ей было важно, чтобы Лукас знал, что она ему доверяет. Но, вроде бы, он не стал ничего выплёвывать – значит, доверял ей в ответ.
Ей безумно хотелось вновь отправиться в душ, чтобы содрать с себя кожу после того, как Годфри стоял рядом с ней – даже не прикасаясь. Что будет дальше? Что будет, когда он пересечёт черту? Захочется искупаться в хлорке или бензине, лишь бы стереть с кожи возможные прикосновения?
Эосфор, которого девушка осторожно уложила обратно на подушку, легонько коснулся её руки и виновато посмотрел в глаза. Харрис глубоко вздохнула, заставила себя ему улыбнуться. Поняла – она заставит себя справиться с чем угодно, лишь бы помочь человеку, невероятным образом сохранившему чистую душу, выбраться из этого дома.
Или, по крайней мере, хотя бы из этой кровати, к которой он был сейчас почти что прикован.
Прошло несколько дней, чуть больше недели. Лукас отошёл после того, что с ним сделали в подвале – в конце концов, его били не для того, чтобы покалечить, а лишь для того, чтобы причинить сиюминутную боль. Для этого необязательно было наносить серьёзные повреждения, и Эосфор довольно быстро пошёл на поправку.
Уже через три дня после произошедшего он смог перебраться в коляску, пусть и с помощью Хлои. Через четыре – они снова взялись за музыку, Лукас вспоминал, заново знакомился с гитарами. Харрис перебирала что-то на тонких струнах укулеле, без определённой цели, лишь для того, чтобы издавать хоть какие-то звуки. Эосфор пару раз поправлял её, но они пока что даже толком не играли настоящие песни – только мелодии. Если бы у Хлои спросили об этом, она бы ответила, что это для выражения общего эмоционального состояния, настройки на нужные чувства, мысли. С Лукасом они это особо не обсуждали – просто усаживались рядом и в какой-то момент ловили свою волну, если он не хотел ни о чём говорить.
Когда зазвучали более весёлые мелодии, девушка поняла, что поступила правильно, не нагружая сразу своего пациента тяжелыми беседами. Они оба старались избегать лишнего контакта с хозяином дома, и до сих пор это не обсуждали – Харрис каждое утро оглядывалась, входя в комнату Эосфора, стараясь подметить любое изменение. Если бы Годфри разозлился и поставил камеру, чтобы следить за ними, девушка должна была бы понять это раньше, чем они бы выдали себя, сказав что-то компрометирующее.
Но хоть Лукас и перешёл к музыке быстрее, подвижнее, всё чаще Хлоя замечала, как тоскливо он смотрит в сторону окна. Проветривать комнату было недостаточно, Эосфор, конечно, немного окреп, но ему не хватало солнца и свежего воздуха. Конечно, он и в психбольнице их видел нечасто, но в палате у него не было окна – а в этой комнате оно было. И Лукаса наверняка манила улица, сад. Солнце, ветер – ему было это нужно. Он ничего не говорил ей, чтобы, видимо, не показаться требовательным, или слабым, но Харрис не могла не заметить, как он задерживал взгляд на окне. Ему было тяжело, а она – медлила, не зная, как заставить себя пойти к Годфри и объявить о новом решении. Мимоходом – казалось, неправильно. Пойти лично и серьёзно поговорить – неприятно, ведь воспоминания о том моменте в комнате Лукаса были ещё свежи.
Так что Хлоя продолжала тянуть, заставляя совесть молчать и постоянно находя причину, по которой ещё было рано идти к Эосфору-старшему и высказывать ему свои взгляды на лечение его сына.
Так продолжалось несколько дней. Однажды утром, после завтрака, Харрис отвезла Лукаса обратно в его комнату. Сама – отошла на пару минут к себе в комнату, чтобы принести укулеле и ещё пару вещей. Задержалась, быстро отвечая на сообщение матери, потом – взяла то, что хотела взять, и поспешила обратно. Толкнула дверь, вошла в комнату Лукаса, уже открыла рот, чтобы что-то сказать – и остановилась. Мучительно сдавило где-то в горле, будто чувство вины превратилось в удавку.
Эосфор дотянулся до окна и открыл его. Но это было не так уж необычно – с его ростом он легко мог это сделать. Дело было в другом – они часто приносили с собой какие-то булочки или печенье наверх, чтобы лишний раз не спускаться за перекусом. Хлоя старалась не отходить от своего подопечного ни на шаг, ему самому – тем более сложно было это сделать. Поэтому у них стоял термос с чаем, и был запас чего-нибудь пожевать.
И вот сейчас Лукас этот их запас тратил. Причём, не на себя – подъехав совсем близко к открытому окну, он протягивал в него руку. С этой руки одновременно что-то клевали сразу двое голубей. Видимо, Эосфор накрошил печенья, и сейчас угощал своих незваных гостей. Не замечая, что Харрис уже пришла, он наблюдал за птицами и улыбался. Хлоя вспомнила, как мечтала увидеть его улыбку снова, как хотела вернуть ему прежнюю жизнь – и совесть, вырвавшись из плена разума, дала ей оплеуху. Девушка закусила губу. Она, наконец, решилась – больше просто невозможно было смотреть на мучения Лукаса, лишённого возможности не то, что вернуться к старой жизни, а даже выходить на улицу.
Харрис подошла поближе и негромко покашляла. Эосфор вздрогнул, обернулся к ней. Птицы оказались наглыми, их появление Хлои как раз не напугало. Лукас высыпал оставшиеся крошки на карниз под окном, где сидели голуби, и отодвинулся от окна. Отряхнул руки, потянулся было к гитаре, но Харрис остановила его – коснулась плеча, быстро улыбнулась.
– Я скоро вернусь, – пообещала она. Эосфор чуть приподнял брови, искренне удивляясь, что доктор нарушила их распорядок дня. – Не волнуйся, – сказала девушка, – я быстро, – и покинула комнату.
Лукас хотел было последовать за ней, хотя бы выглянуть в коридор, но Хлоя быстро комнату заперла – это было странно. Не то, чтобы девушка делала это впервые – на ночь его всегда закрывали, отец объяснял это тем, что не хотел, чтобы его сын, выбравшись из комнаты, как-то себе навредил. В детстве он был подвержен лунатизму, и, хоть лунатить в инвалидной коляске было бы сложно, Хлоя не стала с ним спорить и просто соблюдала все эти внешне нехитрые правила. Эосфор нисколько на это не обращал внимания – в конце концов, верно, он был в плену, и запертая дверь была, наверное, меньшим из неудобств. Ему, честно говоря, и не хотелось покидать свою комнату – когда он сделал это не так давно, пусть и не по своей воле, в итоге, всё кончилось издевательствами в подвале. Воспоминания были свежи.
Но вот то, что девушка заперла его днём, настораживало. Когда она отлучалась, то никогда не запирала дверь, чтобы позволить Лукасу выехать хотя бы в ванную комнату. Днём дома всегда кто-то был, и если Харрис куда-то отходила, то ненадолго, и Эосфор просто не успел бы ничего натворить. Его это вполне устраивало, он был благодарен девушке за эти маленькие лёгкие нарушения приказа его отца. И сейчас она вдруг «ненадолго ушла», закрыв его на замок. Что это могло значить?
Лукас растерянно посмотрел на гитары, что по-прежнему покоились на двух удобных стойках. Взял каждую в руки, покрутил колки, настраивая их на слух. Хлоя приносила ему тюнер, но, видимо, забыла отдать – обычно она доставала его из кармана кофты.
Ладно. Возможно, Харрис посчитала, что он может как-то ей помешать в том, что она собиралась сделать. Может быть, девушка вообще решила уйти из этого дома – если так, он не станет умолять её остаться. Хлоя больше других заслуживала лучшей жизни, заслуживала того, чтобы навсегда покинуть эти стены и никогда больше не вспоминать о том, что здесь происходило. Он справится, если что.
Харрис и правда отправилась в кабинет Годфри. Она не ждала от него особого понимания, и прекрасно осознавала, что должна будет пережить, пока не добьётся своего, но её пациент мучился без возможности выйти хотя бы в сад, и Хлоя больше не могла на это смотреть. Она и так слишком долго оттягивала этот момент – не хотела сталкиваться с Эосфором-старшим, не хотела разговаривать с ним наедине, где не было бы Лукаса, которым можно было бы прикрыться, оборвав разговор практически на любом месте.