— Драться?
— Да, драться.
— Да я… — начал Гаврила, но Митридан не дал ему ничего сказать, ткнул пальцем в живот.
— Давай! Пузо подбери. Плечи расправь.
Плечи селянина дёрнулись, словно спины коснулся холодный полированный металл. Гаврила с усилием расправил их, но смелости это ему не прибавило. Он посмотрел на дрожащие руки. Даже спина колдуна показалась ему более воинственной, чем они. Не только вся рука, каждый палец в отдельности трусил взять в руки оружие, понимая, что меч берут в руки, чтобы драться.
— Не умею… — пролепетал он.
Колун обернулся резко и уставился в него своими страшными бельмами. Он смотрел на него несколько мгновений и Гаврила понял, что того тянет переспросить — не ослышался ли он, но колдун сдержался и так и не задал висевший на кончике языка вопрос.
— А что ты тогда можешь?
— Землю пахать, хлеб выращивать… Огурцы у меня…
Митридан засмеялся. Сперва потихоньку, а потом всё громче и громче. За грохотом, что устроили дружинники, он не боялся, что его услышат. Казалось, ко всему готов был, но не к этому, потом остановился, покачал в руке снятый меч и со вздохом водрузил его обратно.
— Колья у князя… — задумчиво сказал он. — Во!
Он показал Гавриле кулак.
— С занозами…
Палец вытянулся вперёд, показывая с какими именно занозами. Гаврила побледнел, его шатнуло к двери.
— Дружинники, — безразлично напомнил колдун. Порыв ветра качнул бедолагу назад.
Дружинники, словно услышав, что речь о них, прибавили ретивости. Сквозь грохот донёсся голос десятника.
— Отдай нам Гаврилу, Митридан!
Гаврила вцепился в руку колдуна и задрожал, словно лист на ветру. Уже не страх, а ужас колотил его. Митридан оторвал липкие пальцы и начал смешивать питьё, на глаз подливая то из одного, то из другого кувшина. Время! Как всегда его не хватало… И какому дураку пришло в голову сказать, что времени всегда достаточно?
— Да я его что, силой держу, что ли? — плаксиво отозвался он, придвинувшись к двери. — Он сам меня едва не убил…
Зелья смешивались, меняли цвет, впитывая в себя колдовство. Из кубка выплывали разноцветные облака, сквозь которые просвечивало белое лицо бывшего княжеского любимца. Колдун приложил палец к губам, обрывая его стон.
— Заходите и берите, если сможете. Он сегодня не в себе от огорчения.
Понизив голос до шёпота, притянул Гаврилу за ворот, и зашептал прямо в ухо, стараясь не заглядывать в безумные, на выкате глаза:
— Слушай, Гаврила. Внимательно слушай! Вижу, что не боец ты, потому и помогаю. Люблю я таких, ласковых, да неперечливых. Вот тебе мешок. Возьмёшь с собой и когда выйдешь отсюда прямиком пойдёшь на Киев. Там я тебя встречу, и мы с тобой в Экзампай пойдём. К Гольшу. Он среди наших — главный. Он всё знает, скажет, где тень твою искать. А чтоб тебе легче было…
Он поставил кубок на стол перед Гаврилой, снял с себя верёвочку с амулетом.
— Вот одень. И не снимай никогда. Этот амулет тебя от неприятностей убережёт, из беды выручит.
Гаврила покорно подставил шею, даже не посмотрев на то, чем одарил его колдун. Белый и мокрый от страха он смотрел на кубок.
Колдовство в кубке шипело и плевалось искрами.
— Отрава? — обречено спросил Гаврила, понимая, что это придётся выпить.
— Кому как, — уклонился от прямого ответа колдун. — Доброй свинье всё впрок…
Добавляя ему страха, Митридан высыпал туда целую горсть какой-то трухи. От нахлынувшего отчаяния Гавриле показалась, что она вспыхнула, ещё даже не долетев до ободка кубка.