Необыкновенная жизнь обыкновенного человека. Книга 5. Том 1: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Во время этого обстрела погибло пять человек из личного состава госпиталя, санитаров и дружинниц, ранено около двадцати медработников и повторно ранено более тридцати человек, проходивших лечение. После этого артналёта госпиталь беспрерывно продолжал находиться под миномётным обстрелом. Потери в живой силе и в материальной части продолжались.

С одной из первых машин, прибывших для эвакуации раненых, из госпиталя в эвакопункт приехал армейский хирург Брюлин. Как раз в этот момент происходил очередной миномётный обстрел. Увидев, в каком тяжёлом положении находится госпиталь, Брюлин связался с начальником санотдела корпуса и настоял на немедленной эвакуации на правый берег реки, в лес, в то место, где дислокация госпиталя предполагалась вначале.

В ночь на 2 августа, простояв на левом берегу несколько дней, приняв за это время около 250 раненых и потеряв треть личного состава ранеными и убитыми, а также две палатки ДПМ, госпиталь начал передислокацию в обратном направлении.

Это был очень трудный переезд, во-первых, потому, что дополнительный транспорт не выделили. Свои машины могли за один раз увезти едва ли пятую часть всего имущества, а вместе с ним нужно было перевезти около ста раненых, находившихся на излечении. Кроме того, на передовую, где фашисты, получив подкрепление, сумели организовать оборону и остановить наступление корпуса, почти беспрерывно следовали новые воинские части, и на единственном понтонном мосту, наведённом через Нарву, и подступах к нему постоянно скапливались пробки, останавливающие движение иногда на несколько часов, поэтому машины госпиталя, следовавшие, так сказать, против течения, вынуждены были простаивать часами. Таким образом, если на левый берег Нарвы 27 госпиталь переправился за одни сутки, проделав путь в 35 километров, то на переезд назад, на расстояние всего в десять километров, пришлось затратить целых три дня.

Прибыв на новое место, госпиталь получил распоряжение полностью не развёртываться, а лишь создать возможность оказания нужной помощи тем, кого привёз с собой. Поступление новых раненых почти прекратилось, это произошло потому, что медицинские учреждения соединений корпуса (медсанбаты), как только их дивизии своё продвижение вперёд приостановили, развернулись и начали принимать раненых, направляя их после обработки в госпитали второй линии.

В этот период госпиталь Алёшкина спешно приводил себя в порядок: получил из отдела кадров армии необходимое пополнение, отремонтировал повреждённые палатки (а дыры от осколков, иногда значительные, были почти в каждой). Для ремонта использовали остатки разбитых палаток, так как их восстановить уже было невозможно.

В лесу, также состоявшем преимущественно из мелколесья, построить каких-либо более или менее стационарных помещений, землянок и бараков не удалось. Все ранее привезённые части разборных конструкций пришлось бросить на левом берегу Нарвы, поэтому персонал опять ютился в шалашах, наскоро построенных из осиновых деревцев, переплетённых ивовыми прутьями. Сверху всё это укрывалось плащ-палатками.

В одном из таких шалашей жил и Алёшкин с Игнатьичем и Джеком, они опять остались втроём. За Сильвой через два дня после отъезда Тынчерова явился его Вася. Собака никаким образом не хотела забираться в машину, чем тот её только не приманивал. Пришлось Игнатьичу садиться вместе с ней, только так и удалось переправить её в штаб армии. Игнатьич рассказывал, что, когда он уезжал, Сильва, привязанная у дверей домика Тынчерова, металась, лаяла (чего с ней никогда не бывало) и даже выла. Он сказал Борису:

— Жалко мне её! Недолго она у нас побыла, а смотрите, как к нам привыкла.

В это время у Бориса было очень много работы, сперва — хирургической на участке, почти насквозь простреливаемом минами. Ситуация осложнялась потерей многих хорошо известных ему по прежней работе помощников и помощниц, утратой имущества, неимоверно трудной обратной передислокацией. Каждый рейс ему приходилось сопровождать самому, так как иногда только его майорские погоны и напористый характер позволяли пробиться колонне машин госпиталя на правый берег Нарвы сквозь части, следовавшие в противоположном направлении. Затем обустройство на новом, хотя и более безопасном, но крайне неудобном для размещения месте. Всё это требовало очень большого напряжения, а Борис, видимо, ещё не вполне оправился после болезни, перенесённой в июне, он стал чаще чувствовать боли в области сердца.

Так прошёл почти весь август 1944 года. К концу его с помощью приданной автороты 27 госпиталь вновь начал передислокацию, на этот раз на север, по правому берегу Нарвы, в район деревни Радовелли, где и остановился, выйдя на основную линию наступления 8-й армии.

От начсанарма Алёшкин получил приказ следовать за наступающими частями, не развёртываясь, до специального приказа или внезапной остановки корпуса. Наступление войск происходило стремительно, без крупных и длительных боёв. Раненых поступало очень мало, и их направляли в обогнавшие двадцать седьмой госпитали первой линии, а он продолжал двигаться в составе тылов корпуса, не развёртываясь, проделав за восемнадцать дней сентября более четырёхсот километров, пройдя Ленинградскую, Новгородскую и часть Псковской областей. Весь персонал госпиталя, в том числе и его начальник, за эти дни, не будучи чем-либо занятыми, сидя в машинах, лишь изредка делая недлительные привалы, главным образом, для приёма пищи или кратких ночёвок, основательно отдохнули. Правда, спали прямо на земле — тут же, под машинами, но стояла тёплая пора и не было дождей. У Бориса исчезли боли в сердце, он чувствовал себя вполне здоровым и работоспособным.

В середине сентября госпиталь вместе с частями армии передислоцировался на левый берег реки около города Нарва, и дальнейший путь продолжал по Эстонии.

Внимание всех, конечно, и Бориса, привлекла следующая особенность: пока госпиталь пересекал Ленинградскую, Новгородскую и Псковскую области, все населённые пункты (деревни, сёла, города) выглядели почти полностью разрушенными отступавшим врагом. Как мы уже говорили, от некоторых сёл оставались только печные трубы да таблички на досках, прибитых к воткнутым у дороги кольям, с названием села. В Новгороде едва уцелело два или три дома, почти так же был разрушен Псков, сильно пострадала и Нарва. В других городках разрушений было ещё больше.

Совсем другой вид имели населенные пункты Эстонии. Как только госпиталь пересёк старую границу Эстонии, он встретил совершенно не повреждённые войной города, сёла и отдельные хутора, даже стёкла в окнах домов были целы. Это создавало иллюзию того, что на этой земле как будто и войны не было.

Увиденное вызвало среди личного состава госпиталя много толков и недоумения, тем более что встречавшиеся на пути хуторяне относились к красноармейцам, и даже к девушкам — дружинницам и медсёстрам, настороженно и недружелюбно. Это поражало всех, потому что составляло резкий контраст с тем, как встречали госпиталь уцелевшие жители пройденных ранее областей. Вылезая из своих землянок, грязные, закопчённые, худые женщины, старики и дети со слезами на глазах обнимали девчат госпиталя, а получив от них хлеб, консервы или кусочки сахара, благодарили самым искренним образом.

Совсем не то было в Эстонии, здесь встреченные жители хуторов и городков ни в чём не нуждались, во дворах у них имелась и птица, и скот. Когда однажды медсестра, знавшая эстонский язык (на обращения по-русски почти все встречные отвечали «не понимай»), попросила одну из женщин, стоявших на крыльце, продать немного молока для заболевшей в дороге подруги, та ответила категорическим отказом.

Поначалу даже коммунисты растерялись от такого приёма, и лишь через несколько дней Павловский, побывав в политотделе армии, сумел объяснить суть дела. В начале войны, после прихода в Эстонию гитлеровцев, все эстонцы — рабочие и крестьяне, сочувствовавшие советской власти и в своё время требовавшие присоединения Эстонии к СССР — или эвакуировались в Россию, или были арестованы фашистами и высланы на работы в Германию. Оставшиеся хуторяне-кулаки чувствовали себя при фашистах неплохо, приход Красной армии они встречали без восторга. Сыграла большую роль и геббельсовская пропаганда, предупреждавшая оставшихся на месте эстонцев о грубом насилии со стороны Красной армии по отношению к тем, кто жил в оккупации. Этим и объяснялась холодность и даже откровенная неприязнь, c которой сталкивались работники госпиталя. Они настолько быстро двигались вперёд вместе с наступающими войсками, что не застали эстонцев, возвращавшихся из эвакуации.

Наконец, Алёшкин получил приказ остановиться и развернуться в каком-нибудь подходящем здании в городе Раквере Эстонской ССР. Этот небольшой городок находился примерно в 90 километрах от столицы республики, Таллина, и километрах в полутораста от города Нарвы.

Приказ получили 19 сентября около 22 часов. Срок развёртывания и начала приёма раненых дали до 8:00 21 сентября 1944 года. Колонна из 12 автомашин с имуществом и личным составом госпиталя в момент получения приказа находилась километрах в двадцати от Раквере, остановившись на ночёвку в небольшом лесу, где стояло штук десять маленьких щитовых домиков и несколько землянок. Внутри домов и вокруг них валялись газеты, журналы, обрывки бумаги, из которых можно было заключить, что в этом лесном посёлке ранее располагался штаб какого-то немецкого соединения, не успевшего вследствие поспешного отступления ничего уничтожить.

По имевшимся сведениям, немцы, как правило, бросали свои дома и блиндажи, предварительно заминировав их. Опасаясь такого же подвоха и здесь, Алёшкин и Захаров, остановив колонну на дороге, собрали свою группу минёров и отправились вместе обследовать брошенные помещения.

Откуда же взялись минёры в госпитале? Мы уже говорили, что во время длительной стоянки госпиталя около деревни Кривая Лука Борис в преддверии дальнейшего наступления решил подготовить небольшую группу из санитаров и шофёров, чтобы обнаруживать мины в расположении госпиталя, уточнять их количество, границы поля, и уметь разрядить (обезопасить) найденные мины. В качестве учителей использовали соседей-сапёров. Толчком к этому послужило минное поле, на которое наскочила машина госпиталя во время передислокации в Кривую Луку.

Санотдел армии одобрил эту инициативу. Алёшкин выделил в группу четверых санитаров и одного шофёра, Василия Николаева. Последний имел среднее образование, его назначили старшим группы. Ребята оказались способными учениками, и после полуторамесячных курсов овладели техникой нахождения и разряжения используемых в то время советских и немецких мин, в том числе и мин-ловушек, помещённых в портсигары, коробки из-под конфет, в консервные банки и тому подобное. Инструктор, проводивший занятия, выпросил у своего командира для этой группы миноискатель, правда, самый примитивный.

Николаев настолько хорошо усвоил преподаваемую науку, что начальник минного отделения сапёров даже хотел хлопотать о переводе его к себе, но протест начальника госпиталя, не желавшего лишиться квалифицированного шофёра, а теперь ещё и минёра, помешал этому.

Так вот, эта группа, за которой шли Алёшкин и Захаров, обследовала все домики и землянки и убедилась, что на этот раз никаких сюрпризов нет. Тогда Борис дал команду колонне госпиталя свернуть к посёлку, рассредоточить машины, кухням — приступить к раздаче ужина, Добину — выставить караул, а остальным — разместиться на отдых в помещениях, которые они сочтут для себя удобными.

Большая часть людей заняла домики, а кое-кто развернул свои плащ-палатки и устроил на полянах шалаши. Никому не хотелось ночевать в землянках, они все провоняли какими-то особо вонючими дезинфицирующими и дезинсектицидными средствами, которыми фашисты обрабатывали помещения рядового состава, но которые, видно, всё-таки мало помогали от насекомых. В течение последних дней в госпиталь работники Особого отдела приводили пленных немцев, нуждавшихся в перевязке. После них врачам и медсёстрам приходилось осматривать себя, так как вшей на пленных было настолько много, что они прямо сыпались из сменяемой повязки.

Пока Борис был занят расстановкой машин и отдачей всех распоряжений, которые мы только что описали, Игнатьич не терял времени. Он выбрал один из самых целых и красивых домов, возле которого, видимо, летом был разбит маленький цветник. Надо сказать, что в большинстве помещений оставались целыми и окна, и мебель: стулья, табуретки, столы и железные кровати. На одной из таких кроватей Игнатьич устроил спальное место для начальника госпиталя. Впервые с начала войны, то есть первый раз за три года, Борис спал ночью на настоящей кровати!

Во время ужина к Алёшкину явился нарочный с пакетом из санотдела армии. О его приближении дал знать лежавший у двери Джек, враждебно заворчавший. Всех своих он прекрасно знал и, хотя и следил за ними взглядом и никогда не выражал радости при их появлении, но в жильё, когда там были хозяева, пропускал беспрепятственно.

По поведению собаки Игнатьич сообразил, что к домику подходит кто-то чужой. Он схватил автомат и выскочил за дверь. А ещё через полчаса Алёшкин, собрав своих ближайших помощников, зачитал им приказ. Нужно было посовещаться, что делать. Решили, что в этот город Раквере, куда им предлагалось ехать и искать подходящее помещение, двигаться ночью не стоит, ведь никто не знал, что собой представлял этот город. Дорога, хотя и хорошо асфальтированная, изобиловала воронками, часть мостиков через небольшие речки была взорвана. Искать объезды, проложенные сапёрами, ночью очень трудно. По карте определили, что до Раквере от места их стоянки было менее тридцати километров, и если они выедут на рассвете 20 сентября, то прибудут в город не позднее вечера того же дня. До восьми утра 21 сентября будет вполне достаточно времени, чтобы успеть развернуть палатки операционного блока и, хотя бы по одной, для сортировки и госпитальной, а это уже обеспечивало начало работы госпиталя, позволяя принять первых раненых. Несколько смущало только выражение «подобрать помещения».

— Это что же, значит, мы не в лесу, а в самом городе стоять будем? — спросил наиболее осторожный Добин.