— А… дальше… — я увидел в зеркале его маленькие сощуренные глаза. — Дальше жизнь была. Сын у меня на батю моего похож, на того, второго, который ненастоящий. Видишь, парень, чудеса какие бывают. Ты вот веришь в чудеса?
Я из вежливости кивнул.
— Ну, а сам как живешь, парень?
Я заставил себя улыбнуться.
— Да нормально.
— Жена есть?
— Нет.
— А невеста?
Я покачал головой.
Он внимательно посмотрел на меня, улыбнулся и подмигнул:
— Не переживай, парень, еще поживешь.
Когда мы приехали, я расплатился и пошел по мокрому песку и скользким камням к пристани, куда уже подходил, предупреждая гудками, пассажирский катер.
Одна из туч в небе стояла прямо надо мной и закрывала солнце. Я купил билет, поднялся по трапу и сел в кресло на левой стороне палубы. Пассажиров было не так много: пожилая женщина в дождевике с сумкой-тележкой, и компания молодых людей — трое парней и две девушки, они негромко смеялись и пили шампанское, передавая бутылку из рук в руки.
Катер отчалил и поплыл вдоль берега. На пристань, откуда мы только что отъехали, брызнули лучи солнца. Минут через пять солнечный свет догнал наш катер и один из лучей осветил кофейные пятна на моих брюках.
Было без десяти восемь.
Я расправил на коленях один из листков письма к Полине, начал его перечитывать, и не сразу понял, что читаю совсем не себя.
Это был невесть как попавший сюда кусочек письма младшего брата Полины, Сережи, который я случайно захватил, наверное, из ее квартиры, когда переночевал там в последний раз и перевернул вверх дном все ее бесчисленные шкафчики и шкатулки в поисках своих фотографий и писем.
«До подъема каких-то пара часов. Часы тянутся, словно тени на глубине. И темно. Сыро. Внутри, в теле, все дрожит, будто не выдерживает, рушится что-то там от слабости. И тогда я вижу, не разглядывая, свою душу — высушенный без оболочки коричневатый плод садового дерева, отнесенный вместе с легким семенем ветром за ограду. А в саду все по-прежнему: стоит беленький одноэтажный дом, сливы цветут, и нежится на солнце кто-то на раскладушке. А ведь это был когда-то я. Мальчишка, так надеявшийся на двадцать первый век. И везут за оградой — молча и незаметно — какого-то мужичка хоронить на телеге. Быстро везут, и торопливо идут вслед, еще не пьяные, пожилые, сухие и низкорослые женщины и старички. У одного в руке лопата. Прошли и невнятно поздоровались с моим отцом. Как теплые тени будущего Воскресения. И не верю-то я, а кладбище под боком. Заросло лопухами и даже подсолнухами. Внизу, если спуститься сквозь крапиву, коричневеет река. Всегда тихая, и противно опускать в эту воду ноги. Я сижу в позванивающей тишине на берегу, скользят по воде жуки, и мне ничего не хочется. Кроме одного только — забыть о тревоге, что начнется потом. Всегда, ежесекундно, тревожное состояние души. Понял наконец, что не обойтись только собою, а родные песчинки уже посеяны в общей пыли. Что взойдет? Если слабое — то простое и юродивое, а если сильное — то новое и насмешливое. И где же там буду я, что останется от меня? И похороны христианские, может, есть тоже собирание человека в одно место после его бессмысленных путешествий. Когда собирают его по частицам, вывозят из разных городов, из старых сердец и из комнаток и комнатушек, где раньше душу сводило от счастья, а утром вымытыми руками прикасался ты к каждой секунде дня. Победителей начинают судить, думаю я, начинают. И вот так все эти дни — первый, второй, третий — я живу рядом с жизнью как с нелюбимой женщиной, с которой зачем-то все сплю и сплю.
1 января 2000 года
Ничейный Серж»
Зажав все исписанные листы бумаги между коленями, я распечатал пачку сигарет, но закурить не удавалось — мешал ветер.
«Ничейный Серж» — так саркастично иногда говорил о себе младший брат Полины, протестуя против того, чтобы его в семье считали маленьким и называли «нашим Сержем».
Год в институте я преподавал младшему брату Полины римское право. Обычно Сережа не упускал случая воспользоваться нашим сомнительным родством, и бывало опаздывал на пару, или вообще просыпал на нее. Конечно, я закрывал на это глаза.
«1 января 2000 года».
В апреле девяносто девятого Сережа был все-таки отчислен из-за просроченной зимней сессии из института. А в мае его забрали служить в армию, в учебную часть под Москвой, в Чехов. Полина сильно жалела, что не успела съездить к брату на присягу. Через полгода, под Новый год, часть, где служил Сергей, перебросили в Чечню.
Я заметил, что катер догоняют чайки. Пять или шесть белых птиц быстро приблизились и застыли полукругом над палубой. Наверное, они ждали, что люди скоро начнут бросать им хлеб. Трое парней и две девушки, выкинув пустую бутылку в море, что-то негромко обсуждали; женщина в дождевике читала книгу.
На похоронах Сережи мать Полины рассказала, что ее сын попал в плен после боя днем 1 января 2000 года и прожил после этого еще два дня. И будто бы его убили потому, что Сережа не захотел отречься от своего Христа.
Но кто знает, что может или не может знать мать? И не сказка ли все это, вымысел? Ничейный Серж, я точно это помню, в одном из разговоров со мной с беззаботным смехом хвалился, что считает себя свободным от разных там церковных и семейных предрассудков, и никогда не будет носить ни креста, ни обручального кольца.
Но что могу знать или понимать я?
Я вновь посмотрел на чаек.