— Да ты что, дед? Я же наоборот, за Советский Союз!
— Нет, ты говорил, я помню.
— Да что говорил, что помню?!
— Говорил. Дал бы тебе в качан, если б помоложе был…
— Дал бы, Михалыч, обязательно дал, — махнул Антон рукой. — Что ж ты так рано родился? Пора за второй. Как, Серега?
— Давай. Маленькую или большую?
— Ноль семь.
На площади уже посветлело, возле зарешеченного окна людей не было, на асфальте осталось несколько пятен крови. Они вновь купили «Хортицы» и закуски.
К поезду Михалыча подвели под руки. Лицо у деда было трезвое и внимательное, хотя ноги заплетались.
— Какой вагон у тебя?
— Да иди ты, наци, не помню…
Возле одного из вагонов дед велел остановиться.
— Я с Натулей поеду, — почтительно сказал он, прочитав на карточке проводницы ее имя.
— Дали помолодше дивчины е, — Наталья, медленно улыбаясь, устало кивнула в начало поезда.
По настоянию деда договорились поспать и потом собраться в вагоне Антона: поиграть в карты, поговорить и еще выпить. Но Сергей знал, что на трезвую голову вряд ли кто-то будет собираться. По крайней мере, он точно никуда не пойдет.
— Ну, увидимся, — пожал он Ивану Михайловичу и Антону руки и пошел в свой вагон.
Все-таки врут в дороге. Из-за пьянки, наверное.
Не спалось. Сергей смотрел со своего верхнего места на половину видной ему старушки в платке и кофте, лежащей на нижней полке в проходе. Старушка читала Евангелие в мягком переплете.
Смотрел он и в окно на бегущую мимо дорогу и тополя, освещенные прохладным утренним солнцем.
В вагоне многие уже спали. Заснула рядом с матерью и пятилетняя девочка из автобуса, приехавшая вместе с Сергеем.
Во сне она видела себя выросшей женщиной, пришедшей в мир взрослых. Но взрослые почему-то с улыбкой ее разоблачали, брали за руку и ласково говорили: «Иди-ка к себе в детство, девочка, тебе еще рано…. А она с ними спорила: нет, мне как раз, это вам еще рано быть взрослыми, вам, вам!»
Сергей снова взглянул на читающую старушку. Ему казалось, что она — тоже дорога. Быть может потому, что в старости у человека накапливаются многие километры жизни, которые хорошо видны внимательному путешественнику.
Дочитав главу из Евангелия, пожилая женщина села на постели. Вздохнув, она тяжело наклонилась, с трудом вытащила из-под полки и поставила рядом с собой возле подушки небольшую клеенчатую сумку. Тихо прошуршала в ней, раскрыла внутри сумки целлофановый пакет и стала есть, нарезая маленьким ножом тонкие полукружья помидора, отправляя в рот кусочки хлеба и сыра. Поев, старушка упаковала все так же бесшумно, с трудом поставила сумку на место и легла на кровать лицом вверх. Некоторое время тихо, но трудно она дышала, прикрыв полузакрытые глаза ладонью, словно заслоняясь от солнца. Затем старушка открыла глаза и, подняв в руке раскрытое Евангелие, стала его читать.
Ему вдруг страстно захотелось позвонить в Брест покинутой женщине. Сказать, что он не прав, и она тоже не права. И что разрушать вот так всё…. Но на счету его мобильного телефона не было денег, он знал это. И положить их на счет было негде.
Хотя, если честно — и он тоже это отлично знал — он мог бы сейчас выйти на любой станции и поехать к ней.
Что значит — трус? Если он просто не хочет что-либо делать, то трус?
Сука, тварь! Тебе тогда было тридцать…. Ты сама разрешила себе тот аборт. Пошла ты! Да и ты сам пошел…
На детях, на очень маленьких детях, особенно если они спят, тоже видна дорога. Юная, безмятежная, добрая, и еще не знающая, что может быть злой. Не ведающая о границах. С туманными звездными зайчиками на нежных щеках. На пятилетней девочке, что сейчас спала и ехала к морю в этом поезде, ты тоже мог бы увидеть и прочитать свой собственный путь. Путь, с которого ты когда то начинал, и с которого позже свернул.
А Сергей сейчас вспоминал в полудреме город Белую Церковь, мимо которого он однажды проезжал, возвращаясь из Крыма. Это было, наверное, сто лет назад… Ему тогда… сколько? двадцать два? И почему Белая Церковь? И почему появилось на светлом фоне его сна это крылатое слово Серафим? Серафима… Что? Да, в Крыму, в маленьком, нагретом солнцем Гурзуфе, он тогда познакомился с девушкой со странным именем Серафима. У них случилась любовь — в пять или может быть шесть встреч, на второй из которых они переспали. Серафима была тонкая худая девчонка с большими глазами, с кучерявыми волосами, со щеками и носом, усыпанными веснушками. Младше его лет на пять. Для нее это было первое чувство к мужчине, она сама ему говорила. Они не задумывались ни о чем — просто любили.
Он, если честно, влюбился в Серафиму из-за ее имени, «жарптичьего», как он ей с улыбкой объяснял. Ну и что? Разве так уж серьезны бывают причины любви?