Одна из птиц летела в метре от моего плеча, и я видел, как подрагивают от встречного ветра кончики ее перьев. Смотрела она куда-то вперед, мимо. Мне казалось, что стоит протянуть к ней руку, и я дотронусь до ее крыла.
Женщина, которую он думал что любит, осталась спать в номере брестской гостиницы «Беларусь».
— Любишь? — она вежливо исказила лицо. — А я не верю тебе. Почему ты раньше не говорил мне этих слов? Мы же вместе уже четвертый год.
— Не говорил, потому что…
— Что не любил?
— Нет… Просто рано было говорить.
— А сейчас поздно. Понимаешь?
— Ты…
— Что?
— Ты… Что, все зависело о того, скажу ли я эти слова? А ты сама любила, любишь меня?
— Люблю? — она весело зло рассмеялась. — Люблю ли я? Я — женщина, я — как дождь, сначала иду, а потом заканчиваюсь. Понимаешь? Сейчас я не иду, а вчера шла… надеялась. Я другая, и я бы умерла за тебя, если бы ты говорил мне эти слова.
— Даже если бы лгал?
— Мы дуры, и за вранье верны будем. Вот такие мы, понял?! Нас же просто, очень просто любить, только немного любить надо, чтобы дождик пошел, чтобы не душно было как сейчас.
Она резко зарыдала, как это в последнее время часто случалось с ней. И выбежала в ванную гостиничного номера.
Звезд становилось все больше. Они появлялись, словно кто-то вытирал с черного неба пыль. Сергею захотелось открыть рюкзак, достать плеер, чтобы послушать песню «Едущий в шторм». Но ему было приятно сидеть в автобусном сиденье вот так, не двигаясь, и он не стал шевелиться.
Когда он вошел вслед за ней, она не сидела как обычно в слезах на краю ванной и не смотрела в льющуюся из крана воду. Нет, она стояла перед зеркалом и смотрела на свое отражение так, словно увидела там что-то инопланетное.
— Как думаешь, — спросила она с пристальной полуулыбкой, — мой сын будет похож на меня?
Еще не понимая, что значит «будет», не сознавая, как больно толкнуло его это ее «мой сын», Сергей шагнул к ней и уже почти погрузил пальцы в ее длинные светлые волосы, чтобы взрыхлить их как всегда, когда он хотел ее успокоить. Но женщина резко взбросилась вверх, словно что-то взорвалось под ее ногами, схватила склянку с полки под зеркалом и швырнула в него:
— Сволочь! Гад! Ты убил нас обоих! Нет, трех! Трех убил! Меня, ребенка и нашу любовь! Я ненавижу тебя!
Баночка с кремом как пуля просвистела возле его виска и разбилась о дверь ванной.
Сергей вышел, не закрыв за собой дверь.
Ярость, перемежаемая волнами страха — такой он не видел ее никогда — бросали все в нем внутри, словно обломки разбитой лодки по штормовому океану.
Сергей опустил руку в рюкзак, нащупал плеер, вытащил его, воткнул наушники в уши, нажал «play»:
«Как собака без кости. Как актер без роли…»
Она вышла из ванной. Посмотрела на него, сутуло сидящего на кровати. Высокая, прямая, в длиной сорочке-мантии, закрывающей почти до пят ее длинные ноги.
— Ты — трус, — сказала она простым голосом, чуть помолчав. — Трусом ты был и тогда, когда разрешил мне аборт. И тогда, когда молчал о своей любви. Что? — она длинно и почти удивленно взглянула ему в глаза. — Да, я в самом деле верю, что ты любил меня когда-то. И я любила тебя, Сережа. Только мы не делали свою любовь, мы ее просто любили и боялись давать друг другу. Я боялась тебя, а ты боялся жизни. Но я не стесняюсь своего страха, он настоящий. А твой — бутафорский. Так вот. Теперь уже все. Я не хочу быть с тобой. Утром уеду. Хочешь, поехали вместе, хочешь, оставайся. Мне все равно. И еще. Не успокаивай меня, не гладь меня по волосам и не занимайся со мной любо… сексом когда я засну. Я хочу спать и больше ничего. Утро не мудренее вечера. Утром будет так же, как и сейчас. Пока.
Чуть виляя ягодицами и переставляя длинные ноги, она пошла в спальню, легла на кровать на свое место у окна, накрылась почти с головой и отвернулась.
«Не выключила свет», — подумал он.
Еще он подумал, что никогда уже не займется с этой женщиной сексом. Не войдет в нее сзади, когда она стоит на коленях, выгнувшись диким худым животным с вздернутым подбородком.
Странные мысли бывают у слабых мужчин, когда их бросают женщины. А может — и у всех мужчин в таких случаях.