Риф: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— А ну ее, Валера, — пробормотал Файгенблат, взял у меня сумку и повесил ее на дверь туалета, — меня от нее тошнит, бежим!

Мы убежали, взяли такси и приехали в дальний темный конец Москвы, где я остался заложником в салоне «Волги» — пришлось ждать, пока Гена найдет и принесет деньги. Он снимал маленькую однокомнатную квартиру без мебели и без телевизора — из экономии, как сказал Файгенблат. Зато у него нашлось много выпивки. Мы пили за единственным в квартире журнальным столиком, причем я сидел на своем арбатском раскладном кресле, а Файгенблат на перевернутом посылочном ящике. Мы пили английские бренди и джин — но без тоника и без содовой — с огурцами и кислой капустой. Потом мы легли спать — он на раскладушке, я на матрасе на полу, но долго не засыпали — Файгенблат увлекательно рассказывал о своих многочисленных любовницах, клянясь в конце каждой истории, что сейчас, немного погодя, он позвонит любой девушке и она примчится сюда специально для него, захватив с собой подружку — для меня.

Утром у нас у обоих началась головная боль, Файгенблат, вздохнув, отсчитал вытащенные из бумажника деньги и сходил за холодным крепким пивом — мы запили им яичницу с колбасой, которую приготовил я. За завтраком он завел разговор о том, кто сколько зарабатывает и предложил мне бросить рисовать портреты и начать заниматься совсем другим. «Чем?» — спросил я. «Гешефт, гешефт, Ромеев, — важно говорил Файгенблат, — мелочь, конечно, но все же». «И где же?» — спрашивал я. «В Лужниках. Торговать шмотками, дело плевое и доходное». Я спросил, занимается ли он тем же. Файгенблат туманно ответил, что почти. «Я тебя познакомлю с нужными ребятами, — пообещал он, — работа с семи до четырех». «Но я же еще учусь», — сказал я. «Это твое дело, — разглагольствовал Файгенблат, — живи на стипендию».

Я быстро забыл о предложении Файгенблата, посчитав его хвастливой шуткой. Мне казалось, что работа продавца, торговца китайским и турецким товаром, мне не подходит: ведь что-то осталось во мне от Вадима, от семьи. Может быть, мне не хотелось унизить в себе художника — я не стал знаменитым, но как бы рисовал. Я помнил, как когда-то меня хвалил отец, гладя по голове, и я зажмуривал глаза от сладкого слова: «Талантище». Я прочитал много книг, рекомендованных мне братом, а позже те из книг, которые я рекомендовал себе сам. Мои одноклассники когда-то не любили меня — и я выделялся. Мне льстило будущее, которого я раньше не знал. А теперь я внутри, в самой середине этого будущего. Я понимал, чего я начинаю бояться в этой женственной мерзлой Москве — однажды не позвонить отцу и матери. Я слишком часто думал о том, что не сделаю этого никогда, и поэтому испытывал страх. Здесь, только здесь, в этом новом, поразительно точном времени я впервые сильно начал уставать, и сразу отстал от той хлипкой скорости, которая приснилась мне года в три. Теперь на горизонте уже почти исчезло белое пятно — мой брат.

Я не звонил Файгенблату. Деньги кончались, и хозяйка комнаты все чаще смотрела мне вслед. Но я не мог вернуться в общежитие — там бы я жил среди таких же как я — вот что я ненавидел. Я опять сидел возле театра Вахтангова, рисовал. Бандиты не приходили, возможно, тот налет был случайным — кому-то не хватало денег на ресторан, вот и все. Но заработки стали падать. Они падали как курс какой-то мифической денежной единицы, на которую уже никто ничего не покупает, а она все еще существует. Портреты, наверное, не интересовали уже никого — их заказывали как бы забывшись, случайно, или может быть из странного чувства смущения перед человеком, который умеет правильно нарисовать нос или рот. Все чаще я видел полуоткрытые новенькие портмоне, набитые купюрами — деньги растворялись в окружающих меня ресторанах, барах, кафе. На деньги покупалось все перед моими глазами и все за моей спиной — я видел отражение денежных операций в огромных витринах вокруг меня. Прохожие покупали яркие надувные шары, цветное мороженое, голубые джинсы, белые костюмы, аквариумы, говорящих попугаев, браслеты с химической подсветкой, собак и кошек. С ненавистью улыбаясь, я через каждые пять-десять минут предлагал нарисовать портрет.

«Где они берут деньги, — часто думал я, — где, где они берут столько денег?» Как панельная женщина, я останавливал проходящих мимо, и так же, как она, я недолюбливал конкурентов, пытающихся подскочить к прохожему раньше меня. От меня шарахались, досадливо говоря: «нет», кто-то воспитанно улыбался и в десятый раз отвечал: «Спасибо, у меня уже есть портрет», а кое-кто непременно обещал вернуться, но не возвращался. Тех, кто давал себя уговорить, было мало. Иногда садились одинокие дамы — так, срисоваться на память. Было много веселых радостных детей. Реже усаживались, прежде поторговавшись, иностранцы. Редкие богатые клиенты из русских — их называли «Пиджаки» — платили любую сумму легко, но при этом пожимали плечами или ухмылялись — не цене, портрету. Мне казалось, они не понимают, зачем их рисуют. Это был молчаливый ритуал недоумения — радостного со стороны художника и снисходительного с их стороны. Некоторые говорили: «Бог ты мой, смотри как похоже пишет!», щелкали фотоаппаратом или наводили камеру. Но потом быстро спохватывались — смотрели на часы — и лица загорались счастливым рабочим огнем.

«Аристократы духа, — вспоминал я, — это что же, уже они?» Я понимал, что не существует уличных шедевров. Но я не мог взять в толк, зачем люди хотят нарисовать на улице свой портрет. Ночами, закрывая глаза, я видел сотни, тысячи мятых рисунков — ненужный никчемный мусор, развешанный в квартирах. «Среднее, — вспоминал я Вадима, — среднее».

Позже, в солнечные дни, на улице появилось больше художников — они стояли двумя шеренгами, и люди шли сквозь них как сквозь строй, вздрагивая от приглашающих рук-шомполов. Мне перестало везти, усадить клиента значило совершить подвиг. Я почти не посещал лекции — мной овладело навязчивое больное желание заработать как можно больше и как можно быстрее. Я временами так сильно этого хотел, что изнемогал от усталости так же, как если бы много и тяжело работал. Не замечал весны, сирени, дождя. Я даже не смотрел на женщин. Только все время думал, как найти денег. Когда мне удавалось заработать, я сразу бросался покупать дорогие мелкие вещи: джинсы — только из Америки, солнечные очки — долларов за сто, одеколон — непременно французский, зажигалка — конечно же «Зиппо». Мне нравились эти крохотные видения благополучия, кроме того, я, видимо с детства, как и брат, ненавидел нищету не за сам факт, а за то, что она жалко выглядит.

А теперь, когда бензин в «Зиппо» кончился, денег хватало только на сок, картофель и яйца, теперь хозяйка, смотря мне вслед, молча готовилась к разговору о том, чтобы я съехал.

Потом — как растянутая внезапность старта — наступил тот день, когда я пришел на Арбат, истратив последнее на пачку сигарет и бублик. Бублик я медленно съел, и весь вечер жалел, что не купил бутылку пива — стояла жара как летом. Вечером, ничего не нарисовав, я сел в метро, недоверчиво мечтая, что на меня движется конвейер с деньгами — прозрачными, большими. Они как живые существа вздрагивали, когда я на них смотрел. Мне казалось, я вижу свою болезнь со стороны.

Я позвонил Файгенблату. Мой приятель был удивлен и рад, оказалось, что на рынке у его друга уже второй день не хватает продавца. «Сколько я буду получать?» — спросил я. Он назвал сумму, и я поморщился: «Мало». «Зато стабильный доход», — сказал Файгенблат. Я согласился.

Чтобы не опоздать и встать в шесть утра, я решил не спать всю ночь. В Лужниках меня встретила темная масса что-то кричащих и что-то объясняющих друг другу людей. Чтобы попасть на стадион, нужно было выстоять часовую очередь за билетом, затем вместе с толпой проникнуть внутрь. Люди сопровождали меня всюду: я шел с ними плечом к плечу, спотыкаясь об их хозяйственные тележки, задевал их тюки и сумки, они дышали мне в затылок, в лицо. Наконец я нашел магазин, где хранился товар, которым мне предстояло торговать. Сторож, едва поняв, кто я, сразу принялся нервно бормотать: «Быстрей, быстрей!» Опустив голову, он помогал мне, вышвыривая коробки на улицу, потом появился хозяин товара — хмурый с бегающими глазами араб со странным именем Мухтар, он вскрыл коробки, в них оказались шампунь и мыло, — объяснил, в чем заключаются мои обязанности, пересчитал товар, что-то записал у себя в тетради и исчез.

Я должен был продавать шампуни по назначенной арабом цене и к концу дня сдать выручку — он выплатит мне десять процентов от суммы прибыли. Все. Я установил столик, расставил бутылочки с шампунем и упаковки с мылом и стал продавать. Люди шли мимо плотной шевелящейся стеной. Временами чей-то локоть задевал шампуни, они со стуком падали вниз, я лез, чертыхаясь, под стол, поднимал и ставил.

Иногда воровали — чаще одну-две упаковки мыла. Раньше мне было неясно, зачем человек садится позировать на улице. Я не понимал, зачем кому-то нужно жадно пытаться украсть кусочек мыла. Но теперь я знал, почему все остальные покупают мыло, торгуются, спорят, пробуют шампунь на вкус, нюхают его, а затем быстро достают деньги и платят. Мне было ясно, что я делаю то, что не вызовет недоумения никогда. Шампунь используют, пластмассовую бутылочку выбросят. Люди будут мыться так же, как и я, смеха ради моющий голову сразу двумя-тремя сортами шампуней. Я заставил стенной шкаф в своей комнате немецким, финским, турецким, сирийским шампунем, упаковками с жидким и обычным мылом. В конце дня я покупал этот товар у Мухтара по себестоимости — незначительной цене, которую мне нравилось платить. Я делал запасы моющих средств, плохо понимая, зачем.

Мухтар, несмотря на пунктуальный и строгий вид, был человеком необязательным. Иногда я долго ждал, когда он приедет с новой партией товара, и он приезжал обычно к трем часам дня, когда рынок закрывался. Первую половину мая я зарабатывал хорошо, а потом без всяких видимых причин доходы стали падать. Теперь мне реальней, чем на Арбате, показалось, что неумолимая жестокость каких-то особенных законов неудач всецело сосредоточилась на одном мне. Меня злил Мухтар, его арабская непрактичность и необъяснимая завороженность работой тогда, когда она теряла смысл. Он мог прийти на рынок в шесть утра в день, когда торговать было нечем, а потом поехать на склад и исчезнуть до следующего утра, чтобы выгрузить у ворот огромное количество ящиков с мылом; приходилось бросать свое торговое место и переносить все это на руках — опять весь день, опять без прибыли. Потом Мухтар говорил мне: «Все нормально, Валера», угощал меня на последние деньги пивом и уверенно обещал занять у своих знакомых «долларов тысячу», чтобы купить, наконец, товар, который «пойдет».

Но все повторялось — я получал так мало, что временами перекладывал несколько мелких купюр из выручки за шампуни к себе в карман. Я беззвучно смеялся при этом или что-то напевал, вспоминая одну из цитат из комнаты брата: «Цель оправдывает средства», — говорилось там, и меня веселило забавное несоответствие между высоким изречением и низким смыслом. Я не прятал душным летом топор за пазухой, я даже не засыпал песком пролив, чтобы захватить и уничтожить город — я в этот душный май в самом начале своего золотого десятилетия среди обилия жизни и молодых, невероятно беззаботных женских лиц, присваивал себе эту мелочь, чтобы просто пообедать, боясь и думать о том, что предстоит оплачивать еще и комнату.

Мухтар все реже привозил новый товар. Он нервничал, пересчитывая ящики, считал деньги и что-то писал мелкой арабской вязью в свою тетрадь. Однажды — я зычно выкрикивал заученные фразы о достоинствах моющих средств — ко мне подошел хмурый широкоплечий араб с черной бородой и на ломаном русском языке спросил, не знаю ли я, где Мух-тар. Я сказал, что он на складе. «На складе?» — ухмыльнулся гость, показав мне серые испорченные зубы. «Он должен мне пятьсот долларов. Скажи ему, что приходил Адель». Он ушел, и у меня появилось предчувствие, что скоро конец всей торговле.

В четыре часа приехал Мухтар, без товара, хмурый и злой. «На складе ничего не дают, — сообщил он, — сказали, я должен им пятьсот долларов». Я рассказал о визите Аделя. «Знаю я этого сирийца, — нервно заговорил Мухтар, — это же со склада, они, сирийцы, все как собаки, я их ненавижу, Валера!» «Послушай, Мухтар, — удивился я, — а ты кто?» «Я — палестинец, — гордо ответил Мухтар, — а они — сирийцы». Я спросил, должны ли мы на самом деле кому-то деньги. «Нет! — заверил меня Мухтар. — Я поеду на склад и разберусь. А ты завтра приходи как обычно, я постараюсь купить товар в другом месте».

Он и в самом деле где-то раздобыл новые упаковки с шампунем и мылом, и я продолжал торговать. Доходы выросли, но через несколько дней Мухтара искали уже три араба, они только коротко спросили, где он и сразу ушли. Мухтар купил новое торговое место в противоположной стороне стадиона. «Снова сирийцы?» — спросил я. «Нет, это египтяне, — без акцента ругаясь по-русски, говорил Мухтар, — но египтяне — их первые друзья».

В конце мая, выходя вечером со стадиона, я увидел Файгенблата — мой приятель стоял возле темно-синего «Форда» и разговаривал с неприятными на вид парнями. Они

были одинаково широкоплечие, высокие и с коротко стрижеными головами. Файгенблат — полный, грузный, стоял, расставив ноги в светлом распахнутом плаще; засунув одну руку в карман, а другой быстро жестикулируя, он, вероятно, что-то доказывал. Парни, опустив головы, неподвижно слушали. Мне сразу стало ясно, что разговор Файгенблату неприятен. Я знал его, он намеренно расставил ноги, сунул руку в карман, выпятил живот — так он придавал себе уверенности. Я помнил, что он так же вел себя в школе: когда его собирались бить, Файгенблат сразу расставлял ноги, принимал важный вид и начинал быстро говорить, чтобы оттянуть время или попытаться оправдать себя. Он был мастер непрерывной речи — наверное, не брось он на втором курсе институт, из него получился бы неплохой адвокат. Между тем разговор закончился. Парни развернулись и одинаковой пружинящей походкой направились к своему автомобилю — длинной машине неизвестной мне марки. Подождав, пока они уедут, я подошел к приятелю и положил руку ему на плечо. Он вздрогнул, быстро взглянул на меня, и я увидел потное, покрытое красными пятнами лицо человека, который постепенно приходит в себя.

— А… это ты, Ромеев.

Я спросил, назвав его по имени, не случилось ли чего.

— Нет, — ответил Файгенблат, — со мной ничего не случается. Я, понимаешь, счастливчик, мне везет. А у тебя как дела, торгуешь?

— Так себе, — я рассказал о своем предчувствии, что видимо скоро моей торговле конец.

— Ты не волнуйся, — заговорил Файгенблат, — этот Мухтар, он араб, сириец, что ли… а арабы всегда что-то выясняют со своими… Я тоже с ним работал раньше, и вечно кто-то приходил к нему разбираться и требовать денег. Но ничего как видишь, все еще живы и дело процветает.

— Ну да, — усмехнулся я, — недавно я не мог заплатить за комнату, за комнату! — не за квартиру. Это сейчас еще ничего, а пару недель назад…

— Сколько ты сейчас получаешь?

Я назвал сумму.

— Что ж, неплохо, — Файгенблат довольно улыбнулся самому себе и хлопнул ладонью по машине, рядом с которой стоял. — А я вот, видишь, личный автобус себе приобрел. Садись, повезу куда надо. — У моего брата тоже «Форд», — сказал я, вспомнив о Вадиме, — но поновее, за двадцать тысяч.