Осень Средневековья. Homo ludens. Тени завтрашнего дня: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Выздоровление культуры через самоограничение и сдерживание?

Предварительный вывод из сказанного сводится к тому, что картина состояния культуры в ближайшем будущем являет мало просветов. Вновь мы вынуждены прийти к заключению, что почва для скорейшего возрождения культуры еще не готова. Она была столь же мало готова к этому накануне 1939 г., но сейчас мир кажется дальше, чем когда бы то ни было, от выполнения основных условий создания общежительства, которое заслуживало бы право носить это имя. Более четырех лет войны затмили образ всеобщей человеческой культуры, который как идеал все еще стоит перед нашим взором, и превратили его в уродливое пятно; и слова Данте о необходимости humana civilitas звучат горькой насмешкой. Война, провозглашенная своими яростными приспешниками как тотальная105*, ведется не только в невиданных доселе масштабах, не только средствами более опустошительными, чем когда-либо ранее, но и с такой степенью духовного ожесточения, как никакие самые ужасные войны прошлого времени. Вот чем благословили нас чудеса развития техники! Еще и старая ненависть не угасла, как новая жгучая ненависть накапливается повсюду. И из подобного материала наш бедный мир, то есть люди, которые его заполняют, должен выстроить новую культуру, – это бедное человечество, которое никогда не сможет отказаться от своего горячего желания мира, свободы и человечности!

Отдельный человек, носитель культуры, которую он впитывает и с которой срастается за время от колыбели и до могилы, чаще всего не так уж и плох. По своей сути он таков, каким был всегда: незначителен и тщеславен, но и весьма проницателен, с некоторой склонностью к добру и чудовищным самомнением, и вовсе не редко порядочен, смел, честен и верен. Но вот как член некоей общности, коллектива он большей частью заметно хуже, ибо именно коллектив освобождает его от решений, подсказываемых собственной совестью. Ибо другие уже подумали за него, приняли решение и предписали ему его линию поведения. Чем более горячо почитает он свою общность, тем более неограниченно он ей служит и подчиняется и тем легче он впадает в пороки, которые всем нам присущи: жестокость, нетерпимость, сентиментальность и наглость. Очень многое зависит от высоты и чистоты коллективного идеала, которым живет данная общность.

Мы уже обращались к культуре в ее нынешнем состоянии кризиса и вырождения, правда не вдаваясь в подробности, и мы знаем: она богаче и мощнее, чем когда-либо ранее, но ей не хватает собственного, подлинного и благородного стиля, ей недостает целостности души и духа, ей не хватает стойкого доверия к ее собственной прочности, ей не хватает гармонии, достоинства и возвышенного покоя. Она сгибается под свинцовой тяжестью обманов и ложных посулов, как никогда ранее.

Выше мы уже говорили, что наше сегодняшнее представление о культуре, в ее безмерном объеме, уже более не отвечает тому изящному понятию культуры, каким его представлял себе Буркхардт: в благородной триаде с государством и религией, как свободную функцию общества, как одно из трех светил, каждое из которых движется по свой собственной орбите на небесной тверди истории. Хотя мы все еще склонны видеть сущность культуры главным образом в духовных, и особенно в эстетических, достижениях, собственное словоупотребление постоянно навязывает нам более широкое и более приземленное представление о культуре. К неопределенности и расплывчатости понятия культуры нет смысла возвращаться еще раз. Мы принимаем его таким, каким оно нам предоставлено, прекрасно сознавая вообще недостаточность наших средств выражения.

Попробуйте-ка ответить на вопрос, что именно вы считаете наиболее существенным для культуры. Представьте себе, что культура распалась на части, но вы лично можете, как на пожаре, спасти что-то одно из сокровищ культуры. Что же вы выберете? Чудодейственный арсенал современной техники и нынешних средств сообщения? Прекрасно, но тогда вы совершеннейший варвар, даже если вы заодно возьмете науку – но забудете о философии и искусстве. Сокровища духа и сердца для нас все-таки дороже всего. Это, по видимости, должно означать, что идея культуры непреодолимо увлекает наш дух вдаль, прочь от повседневных забот нашего существования, – и в то же время что заметная часть всего воспринимаемого нами как повседневная реальность не представляет для нас никакой культурной ценности.

Следует ли отсюда, что лишь духовное развитие означает культуру? Ни в коей мере. Ведь тогда исключался бы нравственный фактор, обладающий высшей значимостью для культуры. Кроме того, мы понимаем под культурой не состояние мысли, пребывающей в полном покое, но переживание ее на собственном опыте, активную деятельность. Мы хотим не только воспринимать культуру и наслаждаться ею в тиши духовной работы, но постоянно вносить ее в живую действительность. Культура для нас и позиция, и состояние духовной настроенности. Полностью осознать обладание культурой возможно лишь возвышаясь над нашей повседневной работой. Для этого не нужно аристократически дистанцироваться от мира. Человек должен быть в состоянии занимать свою собственную позицию по отношению к миру.

Если воспринимать культуру как живую действительность, то из этого почти само собой следует, что культура рождается именно в личности и, соответственно, именно в личности сохраняет здоровье. Отсюда требование, чтобы тип общественной жизни был благоприятен для раскрытия личности и ее роста.

Культура и личность

Едва ли можно отрицать, что причиной общепризнанных пороков нашей культуры является структура современной жизни, препятствующая росту и развитию личности. Продукт индустриальной эпохи – полуобразованный человек. Всеобщее образование вкупе с внешним нивелированием классов и чрезмерной легкостью духовного и материального обмена привели к тому, что тип такого полуобразованного человека стал в обществе доминирующим. Но полуобразованный человек – отъявленный враг личности. Своей многочисленностью и своим однообразием он заглушает в почве культуры семена личного. Два громадных меркантильно-механических средства сообщений на сегодняшний день, кино и радио, приучают его к опасной односторонности восприятия. Он видит – предполагая условия, когда все это опять будет возможно, – не намного больше, чем фотографическую карикатуру крайне ограниченной визуальной действительности, или слушает краем уха музыку, которую ему играют, или сообщения, которые лучше бы ему прочитать самому – или не читать вовсе.

Возникновение настоящей культуры на пригодной для этого почве, то есть в среде, благоприятной для развития личности, наводит на образ из жизни растений. Культура пускает ростки, расцветает, раскрывается и т. д., – это метафора, но она не лишена смысла. Полуобразованный же человек культуру или, скорее, суррогат, который он глотает вместо культуры, получает в виде уже готового препарата.

Для замены спонтанного роста свободного духовного достояния полумеханическим процессом распространения среди масс вовсе не обязательно, чтобы предложение препарата культуры исходило от авторитарной власти, предписывающей обществу именно это и ничто иное – с красной, черной или коричневой этикеткой. Современный экономический аппарат уже сам по себе формирует предложение, от которого нельзя уклониться. Культурная пища, которую потребляет любая страна, становится во все большей доле товаром, выбрасываемым на рынок теми или иными производителями. Потребление этого товара массами исключает не только собственное творчество или поиск, но и свободу выбора. Механизм современной прессы непрерывно наводняет рынок своей духовной продукцией. Высокоразвитое искусство рекламы распространило свою власть вплоть до высочайших областей и сделало неотразимым натиск предложения в сфере культуры. Страна, которая первой была полностью завоевана техникой, Соединенные Штаты Америки, дала наглядный пример процесса культурной гальванизации целого народа, и этому примеру в быстром темпе последовали все страны Европы.

Само собой разумеется, это ни в коей мере не означает, что в такой стране, как Америка, вовсе нет личностей. Добавим все же, что у нас, европейцев, общение с американцами оставляет гораздо более сильное впечатление обезличенности, чем контакты с соседними народами Старого Света. Однако еще более несправедливым было бы часто высказываемое утверждение, что в Америке только направляемая экономикой воля и экономические интересы господствуют в деле распространения культуры. Благородный и здоровый идеализм, быть может, нигде столь явно не заявляет о своем присутствии, как в жизни американского общества.

Культура и государство

Когда Буркхардт предложил свою триаду религии, государства и культуры, он еще мог рассматривать отношения культуры и государства с точки зрения аполлонической ясности. Мы этого уже больше не можем.

С конца Первой мировой войны в мире, со всей очевидностью, протекает процесс, который я бы назвал соскальзыванием культуры в сферу политического, притом что культуру заранее и вполне сознательно оценивали по сравнению с политическим как наивысшее.

Мы едва ли можем теперь, по примеру Буркхардта, воспринимать культуру как идеальную величину, свободную от связи с определенным государством. Идея самой культуры смещается для нас непроизвольно в направлении концепции культуры в том или ином государстве. Государство постоянно и все более интенсивно расширяло территорию своей деятельности и при этом все больше и больше охватывало своими щупальцами культуру. Оно усиленно привлекало культурные силы себе на службу и даже начало выдвигать требования полностью распоряжаться этими силами. Политическое все сильнее перевешивало культурное, что означало утраты и опасность для человечества. У истоков культуры всегда могут стоять только самая высокая мудрость и самые благородные помыслы, до которых способны возвыситься лучшие из носителей культуры этого общества.

Если теперь государство стремится быть не только пространством и рамками, но также хранителем и донатором культуры, то возникает вопрос, не сумеют ли политические интересы в какой-то момент занять место наивысшей мудрости и благородных помыслов, которые являются и должны оставаться единственной путеводной нитью культуры.

Всякая политика по самой своей сути направлена на достижение ограниченных целей. Ее мудрость – это мудрость ближнего прицела. Ее интеллектуальная связность в большинстве случаев чрезвычайно слаба, ее средства редко соизмеримы с целью, и она всегда действует с неслыханной расточительностью своих сил. Ее действия чаще всего имеют тенденцию искать выход, прибегая к вынужденным мерам, и выглядят так, как если бы она руководствовалась слепыми иллюзиями. Ее успехи, или то, что принимают за таковые, весьма краткосрочны: столетие – и того уже слишком много! Ее ценности, если смотреть на них с отдаления в несколько столетий, неразличимы и иллюзорны. Что для нас сегодня противостояние гвельфов и гибеллинов^106*? А ведь некогда оно было столь же острым, как еще вчера ненависть воздетой руки – к сжатому кулаку^107*.

Между тем каждая терцина Данте жива до сих пор.

Всякий, кто окинет взглядом историю возникновения государств с того момента, когда политические интересы начинают выступать как действенный фактор, увидит, что почти нигде достижение осознанных политических намерений не приводило к длительному успеху. В мире государств всегда от одного вынужденного решения переходят к другому. Продолжительность расцвета Афин едва ли превышала сроки человеческой жизни – вспышка метеора на ночном небосводе. Всемирная Римская держава уже была тронута гнилью, когда возникла Империя. Власть Испании в мире не продержалась и столетия. Политика Людовика XIV привела к истощению страны, которое лишь благодаря цепи непредвиденных случайностей не стало смертельным для Франции^108*. Список можно продолжить.

Нужно еще помнить о том, что история в своем благодушном оптимизме зачастую готова приписывать достижение политического результата выдающемуся уму или даже государственному гению некоего властителя, в то время как в действительности его старания закончились неудачей. Сказанное не должно помешать нам испытывать удивление перед каждым, кто видит перед собой трудную политическую задачу и решает ее всеми доступными средствами. Но все это означает также, что поддержание культуры можно в столь же малой степени доверить политической власти, как и капитану корабля только из-за того, что он проявил мужество и решительность.

Культура и национальная самобытность. Следует ли опасаться культурного раскола?

Европе со времени падения Западной Римской империи выпала судьба столетиями создавать все более явно выраженную систему наций, рассредоточенных в ряде государств и империй. Как уже отмечалось выше, нации, почти все, можно назвать старыми, но национальности – молоды, если понимать это слово так, как его понимают в духе современного развитого национального сознания. Национальное сознание в различных странах на протяжении прошлого века доросло до национализма – в нежелательном значении чрезмерного и неоправданного стремления выпячивать национальные интересы; и национализм принес, уже в наше время, отвратительный плод гипернационализма, поистине проклятия этого века.

Некоторые из последствий гипернационализма необходимо еще раз рассмотреть более пристально. Его неотделимость от милитаризма мы все уже более чем достаточно испытали на собственной шкуре. Примерно в 1937 г. один из ведущих государственных деятелей Германии, выступая публично, высказался без обиняков: «Мир не должен думать, что мы создали нашу военную авиацию для того, чтобы ее не использовать». Дух этого режима яснее не выразишь. Вот ее и использовали.

Относительно будущего культуры нас более всего тревожит тот факт, что гипернационализм угрожал и, возможно, все еще угрожает всему миру, и прежде всего Европе, прямым культурным расколом. На вопрос, имеет ли вообще смысл понятие западная культура, мы ответили отрицательно. Что же касается обоснованности понятия современная европейская культура, здесь дело обстоит несколько по-иному. Значение различий, от страны к стране меняющих облик культуры, здесь полностью сохраняется. И все же вплоть до сравнительно недавнего времени вполне интернациональный характер обмена – все равно, касалось ли это товаров, людей или идей, – и повсеместное распространенное знание двух-трех европейских языков сообщали Западу видимость культурной общности, за которой, несомненно, скрывалось глубокое разнообразие отдельных частей.

Во всеобщей, хотя и далеко не достаточной, всесторонней понятности культуры заключался фактор порядка и безопасности для всего целого. Не бедой, но благословением для Европы было то, что она состояла из стольких частей и имела столько культурных различий. Хотя каждый из народов Европы ощущал себя в полной мере национальностью и был самостоятельным в своей сфере, это не подрывало мирную совместную жизнь всех. Ибо, как нам уже доводилось отмечать ранее, единообразие – убийственно, различие же – плодотворно. Все говорит за то, что нет никакой необходимости в религиозном или каком-либо прочем единодушии, чтобы обеспечить или хотя бы сохранить согласие в той или иной части мира. Уже малой доли человеческого понимания и всеобщей доброй воли хватило бы для достижения такого согласия. Людей, которые наделены этими качествами, вполне достаточно. Нетрудно представить себе in abstracto такую систему государств, при которой нации вполне осознают свое существенное различие и все же в добром согласии обмениваются духовными и материальными богатствами, уважая самобытность друг друга.

Правда, сам язык постоянно ставит определенные границы возможностям правильного понимания чужого, которое от этого уклоняется. Языковые средства выражения во многих отношениях ограниченны. Всегда существует недостаточность эквивалентности, которая не позволяет передать с абсолютной точностью какое-либо понятие или слово одним понятием и одним словом на другом языке. Примечательно, что такие речевые непреодолимости затрагивают как раз наиболее фундаментальные и, очевидно, универсально необходимые понятия. Так, и об этом уже говорилось ранее, словам raison, reason, Vernunft и rede нет полного соответствия в других языках. Например, английское evil у нас разделяется на kwaad [плохой] и boos [злой]; подобные же неразрешимые несоответствия отделяют французское salut [спасение; привет] от нидерландского heil [благо; счастье; спасение] и английское salvation [спасение; вечное блаженство] от немецкого Erlösung [избавление; искупление].

Национальное многоединство

Будучи правильно поняты, все эти легкие несоответствия в способах выражения мысли становятся столькими же обнадеживающими факторами плодотворного духовного общения на международном уровне. И именно из осознания обоюдной недостаточности языковых средств и существования возможной инаковости в способе думания наш ум извлекает наибольшую пользу. К сожалению, общность, которая связывает народы, все меньше и меньше отличали два неотъемлемых качества, которые мы только что назвали: понимание и добрая воля.