Осень Средневековья. Homo ludens. Тени завтрашнего дня: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В это же время, после 1885 г., происходят грандиозные скандалы, которые компрометируют Францию перед всем миром: скандал с торговлей награждениями орденом Почетного легиона, вынудивший президента Греви подать в отставку^58*, и Панамский скандал, завершивший судебным приговором достойную жизнь Фердинанда де Лессепса^59*.

Парламентская система Третьей республики с самого начала была отягчена зародышами гниения, и названные факты, в крайнем случае, можно было бы счесть лишь внешними признаками, политической кожной болезнью, в которой порча выступила наружу. Совсем другую природу имело зло, заставившее содрогаться 1890-е гг.: акции анархистов; главной сценой их сделалась Франция, хотя она и не была тем очагом, который породил эти искры.

Теория анархизма была внезапной находкой, и находкой не особенно умной. На некоей стадии просветительских иллюзий люди задались вопросом: а зачем, собственно, нужна власть государства? Это и было рождением анархизма. В государстве нет надобности? Действительно нет, если бы люди – все – были добрыми, такова старая мудрость. С таким же успехом можно было бы спросить: а для чего существует жизнь? Бессмысленные идеи всегда обладали некой притягательной силой, и всякая находка вполне годится для того, чтобы строить на ней систему. Отнюдь не самые выдающиеся и плодотворные умы оформили эту идею: Уильям Годвин, Макс Штирнер, Бакунин, Кропоткин, – назовем самых известных. В годы разочарования и духовной смуты, которые современники обозначили теперь уже избитым и звучащим фальшиво именем fin de siècle60*, анархизм вспыхнул в виде острой болезни, одичания – и как явление моды (а мода – могучий фактор) захватил даже незлобивых художников, которые и мухи не обидели бы. Если вспомнить чреду кровавых деяний самопровозглашенного анархизма, которые в те годы держали в страхе весь мир: покушения во Французском парламенте, убийство президента Карно, короля Умберто в Италии, императрицы Елизаветы Австрийской, президента Мак-Кинли, – то их исполнители предстанут обыкновеннейшими преступниками; слишком много чести будет даже называть их психопатами. Видимость идеала, которым они окружали свое кровожадное и бессмысленное насилие, едва ли заслуживает внимания историка; и фанатики-цареубийцы прошлых времен: какой-нибудь Жак Клеман или Равайак – окажутся, если обратиться к Дантову Аду, на два круга выше, чем эти тщеславные безумцы, бывшие нашими современниками61*.

Дело Дрейфуса как пример утраты и упадка культуры особенно важно по ряду причин. В нем проявились по меньшей мере три обстоятельства, которые до тех пор были, или во всяком случае казались, все еще новыми: существующий в Западной Европе воинствующий антисемитизм; национализм с милитаристской окраской, который как квазиаристократическая и консервативная каста группировался вокруг Генерального штаба; и деградация общественной честности и чувства ответственности у значительной части нации, – вкупе со столь же близоруким, сколь и грубым возбуждением, с которым пресса, в том числе и далеко за пределами Франции, с тех пор уже всегда, и по малейшему поводу, инфицировала общественное мнение.

Антисемитизм – это, по сути дела, не что иное, как несколько более культурное наименование юдофобства. Юдофобство столь же старо, как и рассеяние еврейского народа, то есть старше, чем христианство; оно возникает в эпоху эллинизма. Даже у такого утонченного римлянина, как Гораций, во времена Августа встречаются грубые выпады против евреев. Проявление в Средневековье то тут, то там ненависти к евреям общеизвестно. В 1190 г. Ричард Львиное Сердце велел перебить евреев Йорка; спустя столетие Эдуард I изгнал всех евреев из Англии, куда им вновь разрешил доступ лишь Кромвель. Для пуритан Израиль был единственно избранным народом Божьим. Дух XVIII столетия благоприятствовал евреям; с полным признанием их гражданских прав при Наполеоне казалось, что для западноевропейских стран еврейский вопрос больше не существует, хотя на деле уравнивания евреев с христианами достигнуто не было. На протяжении почти всего XIX столетия в латентном или открытом неприятии, с которым сталкивались евреи, сколько-нибудь сформулированная идея расового различия не играла никакой роли. Антропологическое понятие расы еще не закрепилось, и представления о человечности и равноправии все еще превалировали в общественном мнении.

Слово семиты встречается лишь к началу XIX в., сначала только в библейском значении: потомки Сима; затем в филологическом смысле – для бесспорной и практически уже гораздо раньше признанной общности группы семитских языков, а именно столь точно и тщательно определенного языкового родства, какое лингвистика вряд ли может установить относительно чего-либо прочего. Развивающаяся антропология, насколько мне известно, никогда не пыталась доказывать существование физического единообразия между всеми народами, которые говорят или говорили на семитских языках. Даже нынешние преследователи евреев, я полагаю, этого не делают. Они, помимо неверного применения слова арийцы62* к неевреям самого разного происхождения (термин арийцы может применяться только по отношению к определенным древним народам Передней Индии и Ирана), ввели в употребление некую конструкцию особого, однако весьма сильно варьируемого, еврейского расового типа, с каковым расовым представлением они отчаянно смешивают представление об еврействе как политической, экономической и культурной силе.

Если в ряде стран Восточной Европы преследования евреев всегда были в порядке вещей, то юдофобство в странах, лежавших западнее Балкан и Украины, стало активным и воинствующим лишь с появлением расовых теорий и одновременной мощной экспансией крупного капитализма. Юдофобство, теперь чаще именуемое антисемитизмом, уже давно распространившееся, хотя и в умеренных формах, в Австрии и Германии, в Новое время странным образом впервые открыто проявилось во Франции, насчитывавшей сравнительно немного евреев. Антиеврейская агитация началась в газете Эдуарда Дрюмона, в том же 1886 г., что и распространение буланжизма. Это была атмосфера, в которой восемь лет спустя было сфабриковано дело Дрейфуса. Мы не будем сейчас вдаваться в его подробности. Судебное решение отправить в далекую ссылку капитана-еврея за передачу военных документов Германии последовало в декабре 1894 г. С 1898 по 1901 г. это постыдное решение приводило в волнение всю Европу. Прославленная культура, носители которой стояли на пороге нового века, явила глубоко зашедшее разложение, дальнейшее развитие которого еще никто не в состоянии был предвидеть.

Среди многочисленных явлений конца прошлого века, которые следует обозначить как серьезные культурные утраты, нельзя обойти молчанием еще одно, которое приковало к себе всеобщее внимание в те же годы, что и дело Дрейфуса, а именно Англо-бурскую войну и все то, что ей предшествовало.

Англо-бурскую войну сочли нападением мощной державы на гораздо более слабого противника, пусть это было и не столь вопиющее преступление, как, например, итальянские авантюры 1911 и 1935 гг.^63*, не говоря уже о других событиях нашего века. Но почему именно эта война, в которой соблюдалась видимость права и где формальное нападение волк взвалил на ягненка, заслуживает особого места в горестном перечне культурных потерь? Не из-за концентрационных лагерей, из которых чуть более сорока лет спустя враги Англии все еще чеканили политическую монету. Эти лагеря, сколь постыдным ни было бы их создание, первоначально предназначались для защиты оказавшегося беспомощным населения, и к тому же они не были, как это неоднократно подчеркивалось, английским изобретением. Генерал Вейлер применил это новое средство, по распоряжению испанского правительства, для подавления восстания на Кубе еще за четверть века до этого.

Позор, которым Англия, спровоцировав войну против Южно-Африканской Республики, покрыла себя, состоял в том, что именно эта страна была единственной великой державой, которая фактически уже оставила позади стадию захватнических войн, и сделала это вполне сознательно. Британское правительство могло бы показать миру, что умеет уважать права маленьких независимых государств, хотя бы они и не являлись во всех отношениях образцом политического совершенства. Почему такой человек, как Джозеф Чемберлен, не понял, что поступок Гладстона в 1881 г. не только был выше в нравственном отношении, но в перспективе сулил больше благ самóй мировой империи, чем то, что они предпринимали на этот раз? Причина заключалась в том, что в Англии, так же как и в других местах, не только широкая публика, но и правящие круги скатывались к той вульгарной форме грубого национализма и безоглядного империализма, который тогда получил наименование джингоизма. Люди были готовы восхищаться преступной авантюрой рейда Джеймсона, как если бы речь шла о спорте, и безрассудно рисковали возникновением крупного европейского конфликта, которым в какой-то момент угрожала миру доброжелательная телеграмма кайзера Вильгельма Крюгеру^64*.

Англия дала дурному миру еще более дурной пример, который вскоре нашел достаточно подражателей. Она оказалась не на высоте собственного уровня культуры, и поспешность, с которой Соединенное Королевство уже через четыре года после заключения мира перешло к более чистым политическим методам, все же не могла полностью смыть пятно совершённой несправедливости. Это сделала только в 1939 г. решимость любой ценой быть верной данному слову^65*.

Европа на пути к 1914 г. Империализм и интернационализм начала ХХ в.

Возраставшие культурные утраты и увеличивающийся духовный разброд в первые десятилетия ХХ в. проявились в различных областях. Искусство и литература давали предостаточно материала для такого суждения. Наряду с этим можно было совершенно определенно отметить разительные культурные достижения, не только в области науки и технологии, в социальной и экономической сфере, но также в том, что касалось нового чувства стиля, оживления религиозного и философского сознания, стремления к монументальности и т. д. Нас интересуют здесь, однако, не культурные достижения, но утраты, и мы рассмотрим их на фоне политического развития.

Событиями ряда предшествующих лет виды на новое столетие были уже сильно подорваны. В 1898 г., помимо захвата испанских колониальных владений Соединенными Штатами66*, началось систематическое разграбление Китая. Россия взяла в аренду Порт-Артур, Англия – Вэйхайвэй, Франция – Гуаньчжоувань, Германия оккупировала Циндао. Между тем царь Николай II обратился ко всем государствам, большим и малым, с мирной инициативой, которая весной 1899 г. была реализована как первая Мирная конференция в Гааге. Сейчас, спустя немногим более сорока лет, все это кажется довольно мрачной опереттой дурного свойства. В том же году Финляндия пала жертвой насилия со стороны России67*, и начались военные действия в Южной Африке. В 1900 г. последовало международное вторжение в Китай: граф Вальдерзее как Weltmarschall и разграбление императорских сокровищ68*. Происходили изменения и более позитивного свойства: Филиппины и Гавайи стали американскими69*, Австралия получила независимость в рамках Британской империи. 1902 г. принес с собой заключение договора об Англо-японском союзе, который был обновлен в 1905 и 1911 гг. Это был странный шаг. Неужели в Англии не знали, что с 1868 г. новая Япония воплощала в себе самый старый и самый неограниченный милитаризм, который когда-либо был известен? Или в дружбе с Японией отразилось старое заблуждение Англии, которым была отмечена ее история на протяжении всего прошлого века, а именно слепое оцепенение перед русской опасностью, тогда как впереди было нечто гораздо более серьезное? Когда в 1904 г., наконец, разразилась давно уже ожидавшаяся война между Россией и Японией, общественное мнение европейских стран, без сомнения, было гораздо больше на стороне Японии, чем России, или лучше сказать: для людей пýгало царизма было до такой степени неприемлемо, что они искренно желали всех благ Японии. Японию знали по гравюре на дереве и книгам Лафкадио Хёрна – такую дружелюбную и чарующую70*! В нашей Индии с самого начала ее знали гораздо лучше71*.

Годом позже Россия потерпела позорное поражение, и Европа облегченно вздохнула, прежде всего потому, что в это самое время в России стали явно видны первые симптомы упадка. Средний европеец в то время все еще жил в иллюзии, что войны могли происходить на Востоке или в другой колониальной области, где-нибудь в отдалении, но что в самой Европе, между так называемыми высококультурными странами, они уже «устарели». Будущее вскоре должно было показать совершенно иное, и опасность грозила со всех сторон. Не будем задерживать внимание на эпизодах первых тринадцати лет ХХ в.: кризисе в Марокко, войнах на Балканах, вторжении Италии в Триполи, переходе Китая к республике^72*. Всеобщая вера в прогресс и в прочность своей культуры в то время была укоренена слишком прочно, чтобы люди могли осознать, насколько все эти инциденты знаменовали не только расстройство политической жизни, но и процесс болезни культуры.

Так бедная Европа, как старое авто, которое ведет пьяный шофер, не разбирая дороги, покрытой рытвинами и ухабами, катилась навстречу войне 1914 г. Вину за эту войну, насколько вообще имеет смысл употреблять здесь такое глубокое и тяжкое слово вина, несли страны, в которых война и милитаризм были предметом восхищения и вдохновения для множества людей, вплоть до руководящих кругов, и где надежды на войну взращивались самой системой образования. Новая, неслыханная война оказалась не делом шести недель, как многие ожидали, но растянулась на целых четыре года. Она постепенно выросла до Мировой и, после того как, наконец, была выиграна одними и проиграна другими, оставила после себя разрушенный и потрясенный мир. Люди решили – увы, слишком рано, – что очнулись от дурного сна, и тешили себя прекрасными иллюзиями грядущего международного правопорядка, экономического возрождения и блистательного роста культуры. Единственно, чего многие боялись всерьез, так это красной опасности, которая как раз тогда кроваво восторжествовала в России. Но никто пока не предполагал, что приближается еще один конь Откровения (гл. 6), дух лжи, подобного которому мир до сих пор не видел, дух, о котором и вправду можно говорить лишь словами Апокалипсиса – гипернационализм, то есть национальное чувство, не стесненное никакими границами73*.

Народ, отрекшийся от всех прежних социальных, государственно-правовых, философских и религиозных идеалов, ограниченный, случайный, неоднородный, не вполне определенный продукт всего нескольких столетий (ибо нации в их современном виде вовсе не столь древни и не столь «сами по себе первородны»¹¹, как проповедует новоявленное учение), – собственный народ вдруг стал казаться – и не только в одном очень большом государстве – нормой и высшим идеалом всех устремлений, источником и целью всех прав, всей культуры, всей нравственности и всей мудрости. Мы знаем, какие отвратительные поступки гипернационализм, и все, что с ним связано, совершал в течение последних двадцати лет, и мы можем только радоваться, что есть страны и народы, которые – хотя и не полностью – остались в стороне от всего этого. Сейчас, когда указанное явление в целом выступает лишь как последнее звено в длинной цепи культурных утрат, мы рассмотрим его чуть ближе, под углом зрения, который уже обозначен в названии предыдущего раздела: прогрессирующее духовное оскудение.

Гипернационализм в значительной степени отвечает состоянию культуры, или, лучше сказать, бескультурья, которое я лет десять тому назад счел возможным назвать пуэрилизмом12. Это слово все еще кажется мне наиболее подходящим термином, чтобы выразить странное состояние, которое с недавних времен, увы, стало почти всеобщим. Это понятие не имеет ничего общего с инфантилизмом – категорией школы Фрейда. Я говорю о пуэрилизме, а не о пуэрилии (ребячестве), и окончание -изм указывает, что речь здесь идет не просто о свойстве, встречающемся везде и повсюду, но о превратной склонности или состоянии нашего времени, о социальном недуге, если угодно, который на худой конец, хотя и менее точно, можно было бы назвать и пуэрилитом. Понятие пуэрильный, не прибегая к иностранному слову, можно было бы передать как ребячливый, однако в данном случае мы имеем дело с ребячливостью как социальным явлением, с ребячливостью в квадрате.

Болезнь не возникла внезапно. Первых примет ее мы касались, когда говорили об упадке обычаев парламентского поведения, и особенно в случае с Буланже. Пуэрилизм тесно связан с милитаризмом. Наиболее отличительные черты пуэрилизма проявляются в страсти к парадам, униформе и помпезной одежде. Украшения: золото, шлемы, ордена, аксельбанты – эта болезнь стара как мир, и страдают ею не только великие мира сего. Во всяком предписанном униформизме таится опасность. Его воздействие опасно не только как фактор общественной жизни, оно убийственно для жизни вообще. Природа не знает единообразия, она бесконечно изменчива, и там, где человек навязывает единообразие, он порождает пустыню. Идти в ногу – само по себе выражение нашего чувства ритма, дань нашей природе; идти не в ногу – трудно и утомительно. Но чувствовать себя несчастным, если не идешь в ногу с сотнями тебе подобных, это шаг к пуэрилизму.

Нет никакого желания перечислять банальности, которыми отличается поведение некоторых наших великовозрастных современников, словно они так и не вышли из времени, когда им было двенадцать – пятнадцать лет. Но оставим этот феномен, чтобы вскоре перейти к позитивным сторонам нашего изложения – после множества отрицательных…

Гибель ландшафта

К длинному ряду горестных культурных утрат, о которых мы уже говорили, с болью добавим еще одну; на сей раз, однако, речь пойдет об утрате, которая лишь в более общей связи может служить упреком человеческому неразумию. Это гибель ландшафта, исчезновение живой природы, которая некогда почти везде окружала жилье человека. Сокращение свободной природы – явление, опасное в той или иной степени для каждой страны и для каждой местности. В нашей маленькой, густонаселенной стране – не говоря уже о бессмысленных, возведенных в военных целях стальных и бетонных уродствах, которые так исковеркали и обезобразили нашу землю, – множество мест всего-навсего из-за застройки рядами жилых домов и уродливыми коттеджами за несколько лет может быть совершенно испорчено. Как увиденный мною через полвека Кеннемерланд, это романтическое воспоминание, уже утративший свое благородное очарование.

Нидерланды в высшей степени подвержены бедствию, о котором мы говорим. И все же здесь есть немало мест, которые еще очень незначительно затронуты этим злом. Но природный ландшафт гибнет повсюду, не исключая лесов на юго-востоке Европы, гибнет на обширных территориях и быстрыми темпами.

Это явление осознают в полной мере только теперь, к середине нашего века, и горше всего переживают его старые люди, потому что они видели, как все это начиналось и развивалось. Более молодым это совсем или почти совсем незаметно. Они выросли среди уже искаженной природы и не ведают, что говорят, причисляя нас, стариков, за наши сожаления об утраченной красоте к замшелым романтикам. Если бы они знали такие места, где в целой округе не было ни одной хоженой тропки, как я знал пятьдесят лет назад Вестерволде и добрую часть Дренте! Не следует думать, что мы сожалеем лишь об исчезнувшей красоте, которую сменили другие красоты. Речь идет об уничтожении культуры, о том, что для подлинной культуры землю делают непригодной, в то же время приспосабливая ее для использования и производства все большего количества полезных продуктов.

Профессор Баас Бекинг, директор Ботанического сада в Бёйтензорге, сказал мне однажды, и не для красного словца, а с полной серьезностью: «Бог сотворил природу, а человек – пустыню». Мы все знаем классические примеры того, какой вред нанесло уничтожение лесов Кампанье, Сицилии и множеству других мест. Этот крупный ученый-ботаник, только что упомянутый мною, полагает, что истина, которую содержит его высказывание, значительно глубже того, о чем обычно рассказывается во всемирной истории. Везде, где теперь (исключая полярные области) простираются большие пустыни, почва хранит следы обильной растительности, которая произрастала там до того, как все кругом высохло. В длящемся веками процессе смерти ландшафта человек – несмотря на серьезную заботу по возрождению лесов в отдельных местах – неотступно участвует, возводя уродливые города, которые, как ядовитые грибы, вырастают там, где некогда были леса или рощи.

В определенном смысле это, видимо, неизбежное зло. В экономическом или аграрно-демографическом аспекте ясно, что по-другому быть и не может. Земля должна кормить своих обитателей, и она все больше эксплуатируется, дюйм за дюймом, для производства продуктов питания и промышленных нужд, – люди не могут объявить всю землю памятником природы. Между тем, часть за частью, она становится непригодной для того, чтобы порождать и хранить культуру. Мне ни разу не доводилось осознавать это с такой болью, как в 1926 г., во время поездки на автомобиле, когда профессор Маршалл из Чикагского университета провез меня и моего спутника, профессора Луиджи Эйнауди из Турина, через Гэри, отросток этого города-гиганта на озере Мичиган. Бесконечное и безотрадное уродство, Inferno без всякой поэзии^74*; место, приводящее в ужас, потерянное для всего, что действительно могло бы называться культурой.

С порчей природы – мы уже говорили об этом – теряется не только красота ландшафта. Но ведь и красота – великая вещь. Тот, кто видел нетронутую природу, где бы то ни было, во всей ее чистоте, знает, какую высокую жизненную ценность она представляет. Там, где уродуется ландшафт, исчезает нечто гораздо большее, чем идиллический или романтический фон. Теряется часть того, что составляет смысл нашей жизни.

Я хотел бы завершить сделанные замечания словами профессора Й. М. Бюргерса из его статьи Over de verhouding tusschen het Entropiebegrip en de levensfuncties13 [О связи между понятием энтропии и жизненными функциями], непосредственно примыкающей к прочитанному 31 октября 1943 г. докладу Бааса Бекинга Entropie en Dissipatie [Энтропия и Рассеивание]. «В подавляющем большинстве человеческих действий упорядочение происходит ценой разрушения того, что в другом отношении также может рассматриваться как порядок. Изучение всего этого имеет большое практическое значение, поскольку (если оставить в стороне получаемую Землей солнечную энергию) Земля представляет для нас замкнутую среду. Бездумное разрушение, а также неосмотрительное выбрасывание мусора и отходов без учета последствий приводит к оскудению и отравлению почвы, опасность чего мы едва ли осознаём. Прежде всего нужно подумать о том, каким образом уничтожаются человеком природные формы и красота растительности, животного мира и характера почвы, и не упускать из виду, что эти разрушения, не говоря уже о материальных последствиях, представляют также большую опасность в особенности для нашего духовного здоровья.

Пока число людей было невелико, этот вопрос не имел существенного значения: вместо использованной земли всегда можно было найти новую, и к тому же окружающая природа имела достаточно сил для восстановления. Но теперь территории, втянутые в человеческую деятельность, охватывают почти всю Землю, и этот факт стал нам понятнее в гораздо более острой форме, чем когда-либо раньше. Можно сказать, острый кризис, в который сейчас вовлечено человечество, осложняется тем, что в нашем распоряжении больше нет новых земель».

V

Возможность восстановления