Осень Средневековья. Homo ludens. Тени завтрашнего дня: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Слова либеральный и либерализм уже для поколения 1900 г. казались столь сильно связанными с презренной химерой, именуемой буржуа, что во многих кругах их уже не решались употреблять. Многие были социал-демократами либо сочувствовали им, и со всем, что казалось либерализмом, для них было покончено; такое наследие оставил XIX в., и с тех пор мало что изменилось. Даже люди, серьезно размышлявшие над политическими проблемами, все больше и больше поносили либерализм – еще до того как новоявленные виды фашизма различных деноминаций дополнили это пренебрежение своим вульгарным глумлением.

Слову либеральный и образованному от него слову либерализм также настоятельно требуется восстановление в их прежнем достоинстве. Для такого восстановления нужно, невзирая на политические убеждения, которые будут господствовать в это время, и вне сферы понятий тех или иных политических группировок в том или ином государстве, всего лишь вернуться к истории самого слова. Liberalis на классической латыни означало то, что полагается свободному человеку или достойно его; то, что соответствует статусу свободного человека. Отсюда liberalis получило также значение отзывчивый, щедрый и приблизилось к сфере таких слов, как civilis, urbanus и humanus, граничащих с современным нам понятием культура. Так, оно оказалось вовлеченным в схему artes liberales, свободных искусств119*, – в противоположность artes mechanicae, знаниям, которые свободным римлянам требовались на форуме, при отправлении культа и в управлении своим поместьем. Будучи установлены как седмица, семь свободных искусств стали фундаментом, на котором в Средневековье была построена почти вся система наук и университетского образования. Между тем значение английского liberal, французского libéral и т. д. вплоть до XVIII в. оставалось примерно таким же, что и в классической латыни, то есть лишенным какого бы то ни было политического оттенка. До XIX в. это слово не применялось как специфическое обозначение для определенных партий; кажется, как ни странно, впервые это произошло в Испании, где liberales в течение долгого времени было противоположно serviles. В функции наименования политической партии это слово, с сохранением всех своих прочих, более старых значений, пережило в прошлом веке свою наибольшую славу, быстро выйдя за пределы чисто политической области и став обозначением мировоззрения или жизненной позиции.

К 1880 г. его господство над умами подошло к концу, с одной стороны под противостоящим давлением империализма, протекционизма, национализма и главное – социализма, с другой стороны – из-за противотечения обновленного конфессионализма различного толка. Здесь не место вдаваться в подробности его Decline and Fall [заката и падения], и я завершу свои замечания по поводу слова либеральный небольшим эпизодом чисто личного свойства. В 1934 г. я позволил себе обратиться к Бенедетто Кроче, послав ему свою небольшую публикацию под названием Lettre à Monsieur Julien Benda19 [Письмо месьё Жюльену Бенда]120*. Прославленный философ отблагодарил меня почтовой открыткой, в которой заявил о полном согласии с моими взглядами. К этому он добавил: «Ваши записки подтверждают мои наблюдения, которыми я как раз сейчас занят, а именно, что те, кто все еще высоко почитают культ научных исследований, почти всегда либералы и европейцы, и к тому же антинационалисты».

Я с удовольствием принял это суждение.

Не должны ли мы, подвергнув дезинфекции слова демократия, свобода и либерализм, в заключение проделать то же и со словами гуманист и гуманизм? Тот факт, что ими, во всяком случае в этой стране, многократно злоупотребляли, отрицать невозможно.

Появление понятия, которое обычно выражали эти два термина, относится к латинской древности, к той сфере, где принимают свои культурные значения civilitas, urbanitas и liberalis. Humanitas во многих отношениях находилась в одном ряду с этим словами. Нет сомнения, что со времен Древнего Рима и вплоть до XIX столетия никто не оказал такого постоянно возобновляющегося влияния на развитие всего комплекса идей, охватывающих вышеназванные слова, как Цицерон. Фигура Цицерона остается в высшей степени примечательной прежде всего потому, что его влияние бесконечно весомее оплодотворяло культуру, сохраняясь вплоть до самого недавнего времени, чем, казалось бы, когда-либо давали на то основания глубина его духа или значительность его личности.

В XVI в. из humanitas образуется humaniste, то есть вообще человек, предающийся небогословским занятиям исторического и литературного характера. Сам термин гуманизм, по всей видимости, не имел широкого употребления до середины XIX в. Гуманисты и гуманизм длительное время оставались специфическими наименованиями обновителей и обновления словесности, в том старом смысле bonae literae, как его понимали в XV и XVI вв. Наряду с этим humaniora и humanisme могли употребляться как обозначения изучения гуманитарных наук вообще – и, соответственно, тех, кто занимается такими науками. Пожалуй, лишь в нидерландском словоупотреблении уже лет тридцать слово humanist приобрело несколько неодобрительное побочное значение, обозначая «того, кто, занимаясь вещами духовными, при этом не живет в соответствии с конфессиональным христианством, в особенности с ортодоксальным протестантизмом». Если это и вправду именно то, что некоторые предпочитают сейчас понимать под словом гуманист, значит, пришло время как можно скорее пересмотреть наше словоупотребление и вернуть этому термину его истинное значение, чтобы он мог выражать все то, что для человека – именно как человека – является наиболее ценным.

Говоря об этих простых и очевидных требованиях чистоты словоупотребления и ясности мысли, мы невольно освободились на какое-то время от мрачного настроения, с которым видели не слишком много здорового в ближайшем будущем того безотрадного мира, который вскоре должен будет открыться нашему взору. Словно туманная пелена неожиданно отошла в сторону и больше не застит солнце. Не появится ли с укреплением международного правового и политического порядка и поначалу скромным улучшением в справедливом распределении благ и социальном возрождении общества возможность обнадеживающей перспективы относительно дальнейшего пути нашей культуры?

Миллионы людей повсюду испытывают потребность в праве, им присущи живое чувство порядка, честность, стремление к свободе, они разумны и добронравны. Не будем подразделять их на категории демократов, социалистов или какие-либо еще. Назовем их именем, звучащим более благородно, чем любое другое: людьми доброй воли, homines bonae voluntatis (как их именует Vulgata), теми, кому «in terra pax»[65] поют в ночь Рождества.

Примечания

1 А именно в своей работе Nederland’s beschaving in de zeventiende eeuw [Культура Нидерландов в XVII веке], Haarlem, 1941. [Verz. Werken, II, p. 412 сл.]

2 Lavisse, Histoire de France depuis les origines jusqu’à la Révolution [История Франции от ее истоков до XVII в.], T. VII, 1, p. 30. Речь идет о «noblesse de robe» [«судейском дворянстве»]121* в XVII в.

³ Влияние фактора расы, то есть наследственной физической однородности всего народа, можно предполагать, но нельзя доказать и тем более проанализировать, – разве что удовлетвориться грубой констатацией факта об отличии, например, фриза^122* от сицилийца.

4 Я всегда сохраняю th в термине (Gothiek), относящемся к зодчеству, чтобы со всей ясностью подчеркнуть, что это не имеет никакого отношения к готам (Goten).

5 В 1940 г. я наткнулся в одном немецком журнале на тираду некоего Ханса Йоста, или Йобста, победителя конкурса молодых литераторов: «Когда я слышу слово культура, я хватаюсь за револьвер». Слова настоящего мужчины, не правда ли?

6 Monarcha qui minister omnium procul dubio habendus est. – Монарх, который, без сомнения, должен считаться слугою всех (лат.). De Monarchia, lib. I, cap. 12.

7Historische Fragmente. Basel, 1942, p. 27.

8 In de Schaduwen van Morgen [Тени завтрашнего дня], Haarlem, 1935 (Verz. Werken, VII, p. 313 vg.).

9 См., например: Kurt Wais, Das antiphilosophische Weltbild des französischen Sturm und Drang, 1760–1789 [Антифилософские взгляды французского периода Бури и Натиска, 1760–1789]. Berlin, 1934, passim.

10 Lemontey, Essai sur l’établissement monarchique de Louis XIV, in: Lavisse, Histoire de France, VII, 2, p. 264.

11 Хотелось бы рискнуть воспользоваться здесь термином аутогенные.

12 Вначале в очерке Nederland’s Geestesmerk [О духовном облике Нидерландов], Leiden, 1934–1935 (Verz. Werken, VII, p. 279 vg.), а затем в несколько измененном виде в книге Homo ludens, 2 ed., Haarlem, 1941 (Verz. Werken, V, p. 26 vg.).

¹³ Verhandelingen Ned. Akademie van Wetenschappen, afd. Natuurkunde, 1943, 1^e sectie, deel XVIII, no. 3, p. 39.

¹⁴ The Fortnightly, IV, 1940, p. 394 (Verz. Werken, VII, p. 470).

15Пс. 84, 11.

¹⁶ Āryaṣūra, Jātakamālā, Kulmāṣ apindikājātakam.

¹⁷ Менее всего это, конечно, буддистский Авалокитешвара^123*, который даже не принадлежит к самому высокому рангу. Я помню, что профессор Й. Х. Керн, сорок пять лет тому назад, переводил это имя как «господин видимого мира», но Ж. Ф. Фогел, тогдашний мой соученик, сообщил мне, что это объяснение наукой не принято.

18 В рецензии на: René Gillouin, Une nouvelle philosophie de l’histoire moderne et française (О философии Эрне Сейера): Les bases historiques et critiques d’une éducation nationale, Paris, B. Grasset, 1921 // De Gids, 1921, IV, p. 158 (Verz. Werken, IV, p. 376).

19 В вышедшем тогда сборнике Correspondence, Institut de Coopération internationale intellectuelle (Verz. Werken, VII, p. 269 vg.).

Комментарии

[65] Et in terra pax hominibus bonæ voluntatis [И на земле мир людям доброй воли] – «И на земли мир, и в человецех благоволение», Лк. 2, 14.