Осень Средневековья. Homo ludens. Тени завтрашнего дня: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Это самое высшее, что можно требовать от человека, от человека вообще.

То, что современный мир, грубо разделенный на народы и государства, созрел для такого прогресса, утверждать не сможет никто. И все же это было бы настоятельным требованием ради культурного возрождения, ради самого внешнего и самого необходимого его элемента: доверия между государствами. Да, действительно, основания быстрого возрождения настоящей культуры еще не заложены. Алчность, жажда власти и насилие нигде не исчезли; мир идет навстречу своему будущему все еще как общество стяжателей, общество, жаждущее выгоды и наслаждений. Перспектива кажется мрачной. Следует ли поэтому делать вывод, что нас ожидает утрата культуры, что нам не остается ничего другого, как примириться с ее дальнейшим упадком? Ни в коем случае. Вывод должен гласить: даже если общество не созрело и, возможно, никогда не созреет для существенного улучшения себя самого, тем не менее люди, каждый человек в отдельности, каждый ради собственной малозаметной персоны, должны продолжать стремиться к осуществлению хотя бы крошечной доли необходимого нам всем прогресса в Любви.

Кажется ли вероятным если не достижение идеала, то хотя бы новый расцвет в области эстетического?

Вполне допустимо предположить, что даже при убеждении в отсутствии глубоких предпосылок культурного оздоровления, выходящих за рамки естественного, имеет смысл коротко остановиться на возможностях, существующих для обновления культуры в отдельных областях менее возвышенного характера. Сегодняшний наблюдатель, по всей вероятности, прежде всего обратится к области эстетического, учитывая чрезвычайно важное место, которое издавна занимало искусство в возникновении и формировании понятия культура. Обнаруживаются ли сейчас объективные признаки наступающего оживления в искусстве и литературе?

После внешнего восстановления государственного порядка и прекращения военных действий, несомненно, появится повышенный интерес к новому искусству и страстное желание всеми силами способствовать его появлению и развитию. Но каковы будут творческие силы и что станет материалом этого нового искусства? Никто не сможет утверждать, что возникновение искусства когда-либо зависело от решений властей. Здесь, как нигде, неоспоримо утверждение, что только личность порождает культуру. Авторитарные государства из кожи вон лезли, стараясь регламентировать художественную продукцию, но такие усилия никогда не могут породить ничего выдающегося. Вопрос, появятся ли среди нынешнего молодого поколения большие художники, остается открытым.

Будут ли общественные условия благоприятными для искусства? Предположим опять-таки тот оптимум внешнего возрождения, который будет следствием упрочения международного правопорядка, определенного равновесия в реконструкции экономики и такой социальной гармонии среди населения стран и континентов, что во всяком случае предотвратит непосредственную опасность новой агрессии и появления химер новых завоеваний или мировой революции. Будут созданы условия для беспрепятственного общественного и личного международного общения, до некоторой степени стабильного денежного обращения и такого уровня международного доверия и безопасности, который будет в состоянии вынести этот злой мир. Так вот, все это ни в коей мере не означает возрождения культуры, это всего лишь почва, на которую смогут упасть и в ней прорасти семена одухотворения, необходимого для более высоких свершений.

Не говоря уже о множестве индивидуальных талантов, которым еще предстоит созреть, возрождение искусства всегда зависит от технической базы, на которую должен опираться художник. Она, собственно, подвержена непрерывным изменениям только для архитектуры. Улучшение и совершенствование материалов происходит безостановочно, и задачи архитектуры по восстановлению разрушенного необозримы. Архитектуре предстоит доказать, есть ли еще новые возможности формообразования в бетоне и стали. И всегда она будет чувствовать себя связанной в общем ограниченной варьируемостью архитектурных форм. Для нас всех почти нестерпима мысль, которую тем не менее мы не можем отбросить, что это искусство уже исчерпало свои творческие возможности в творениях прошлых поколений и что впредь оно будет довольствоваться исключительно простым воспроизведением и подражанием традиционному, лишь добавляя мотивы орнаментального характера или разрабатывая более тонко уже существующее.

В отношении искусства живописи возникают еще более тревожные мысли. Архитектура до известной степени защищена от впадания в бессмысленность или в безвкусицу необходимостью создавать полезные пространства, и к тому же она трудоемка и требует высоких затрат. В живописи эти препятствия, лежащие в самой природе искусства, отсутствуют, и в скульптуре действие их не безоговорочно. Оба эти вида искусства, хотя в основном и не пострадали, за последние полвека то и дело выходили за рамки в стольких эксцессах, сколько их в состоянии был изобрести мозг, падкий до эффектов, которые испорченная снобизмом публика позволяла себе навязывать, иной раз вплоть до полного идиотизма. После того как импрессионизм исчерпал свое время и стал искусством прошлого, с его великими и почтенными традициями, дух лжи поразил и в живописи многих, – правда, к счастью, незначительное меньшинство, – нанося ущерб мастерству и усердию и сбивая с толку ложными лозунгами. Если одному нечего было выразить, а другой не мог выразить то, что он чувствовал, то в их достойных сожаления глупостях все-таки усматривали идею. Что это за идея, в большинстве случаев, однако, умалчивалось; на самом деле ее там и не было.

Уже к 1910 г. в области живописи и графики были достигнуты пики абсурда и банальности, за которыми ровно ничего не скрывалось. К счастью, и здесь природа оказалась сильнее теорий. Значительное большинство художников не перестали опираться на великие и неискоренимые принципы своего благородного ремесла, и время еще покажет, сколько придется удалить из музеев просто-напросто мусора и рекламы. При этом благоприятный прогноз о скором расцвете хорошего, нового искусства вовсе не гарантирован. Приходится утешаться тем, что spiritus spirat ubi vult – дух дышит, где хочет^99*. Однако нет большей опасности для искусства, которое еще должно появиться, чем судорожное стремление к первозданному, абсолютно новому, что со времен романтизма забивало мозги и сбивало с толку.

Для возникновения большого искусства общественные условия, конечно, имеют существенное значение: социальное положение художника, способ, которым он постигает свое ремесло, вопрос, для кого он работает, кто будет воспринимать его искусством и как именно. С давних времен широкая публика воспринимает и осознает ценность, жизненную важность искусства. Каждый убежден в его высоких задачах. Художественному воспитанию уделяется большое внимание, его средства, подходы и методы постоянно улучшаются, но все это нисколько не гарантирует скорого появления новых выдающихся творцов искусства.

Нужно сказать еще об одной вещи относительно общих предпосылок развития искусства. Большое искусство с древнейших времен – доисторического искусства мы касаться не будем – всегда было связано с городской средой. Там оно находило место, для которого было предназначено: храм, дворец, зал или площадь; там жили его заказчики, там оно находило сбыт, своих ценителей и потребителей. И в этих предпосылках вплоть до сегодняшнего дня ничего не изменилось. Нет оснований полагать, что связь искусства с городской средой вскоре перестанет существовать. Возникает, однако, вопрос, смогут ли современные города, при их бесконечном росте, оставаться средоточием художественной продукции. Безграничные возможности обмена, охватывающего также репродукции и их распространение, с одной стороны, поощряют художественную деятельность, но с другой – отнимают у искусства, как в чисто локальном, так и в идеальном плане, возможность спокойной созерцательности, без чего человек не может обратиться к глубинным основам своих духовных способностей. Искусство создается только личностями, которые пребывают в духовном покое и обладают самостоятельностью. Там, где нет условий для такой самостоятельности и для такого покоя, и тем самым для развития такой личности, там у искусства плохие шансы, даже если вполне выполняются требования в отношении серьезного образования и профессиональной подготовки специалистов. Публика, для которой творит художник, становится все более многочисленной. Люди уже со школы мнят себя знатоками. Останется ли в обществе, более инструментализированном, чем когда-либо раньше, плодородная почва для произрастания нового, большого искусства? Вывод, к которому приходит наше ограниченное нынешним днем суждение, едва ли может звучать иначе, чем взыскательное: трудитесь и не теряйте надежды! Одна из немногих вещей, которые мы знаем наверняка, – что все всегда складывается иначе, чем думали. Почему не может случиться, что все будет лучше, чем ожидалось?

Вполне понятно, что относительно видов на литературу выводы могут звучать не намного иначе, чем при взгляде на изобразительное искусство. Условия для развития литературы еще менее могут быть описаны в четких терминах и определениях, чем это было сделано для изобразительного искусства. Расцвет, застой или упадок литературы в гораздо меньшей степени, чем в случае изобразительного искусства, зависят от места или среды. Большая поэзия может рождаться всегда и повсюду. Это не значит, что социальная структура и формы общественной жизни не оказывают существенного влияния на поэтическое искусство, однако здесь они менее значимы. Вполне вероятно, что растущая урбанизация является для литературы гораздо менее решающим фактором и в плохом, и в хорошем смысле, чем для изобразительного искусства. И все же разве и для поэта одиночество не является и ценным, и необходимым? Что ожидает поэта там, где достигнуть одиночества становится все труднее?

В отношении литературы, так же как и в отношении изобразительного искусства, мы испытываем опасение, не подстерегает ли и ее та же угроза исчерпанности формальных возможностей. Сомнение в неисчерпаемости литературного материала может показаться слишком наивным. Всякое время и всякий поэт всегда будут в состоянии организовывать материал по-другому, – мы склонны принимать это без оговорок. Конечно, возможности варьирования материала можно считать безграничными. Но варьирование это нечто иное, нежели создание собственных, еще неизвестных форм. Дешевый оптимизм и здесь хуже взвешенного сомнения. Мы не должны забывать, что в ходе последних столетий фактически исчез один из великих литературных жанров – эпос, нашедший последнее великое выражение у Камоэнса и Тассо^100*. Не может ли то же самое произойти и с романом? Не истрепал ли до предела этот литературный жанр свою основную тему – ухищрения любви? От головоломной утонченности – если не от заблуждений – современной психологии роману вряд ли следует ожидать действительного обновления или взлета. Лирика, начиная с появления романтизма и сентиментализма и вплоть до расцвета литературного импрессионизма, который обычно именуют реализмом, жила выражением чувств и впечатлениями от природы. На протяжении всего XIX столетия она достигала несравненных вершин. Но также и эти источники поэтического вдохновения во многих отношениях, кажется, готовы иссякнуть. Одним словом, предрекать поэтическому творчеству период позитивного оживления и нового расцвета было бы столь же рискованно и необоснованно, как и предсказывать подъем изобразительного искусства.

Следует, однако, учитывать фундаментальное отличие обеих великих сфер художественного созидания. Литература легче изобразительного искусства переносит даже довольно долгий период стагнации. Литература гораздо меньше подвержена износу или уничтожению, по крайней мере если речь идет о сохранившихся произведениях, а не о сочинениях, которые исчезли тысячу и более лет назад. Если некую прошедшую эпоху уже признали классической, то позднейшие времена могут довольно долго питаться ее творениями. Эти богатства нужно всего лишь вновь перечитывать и заново переиздавать, чтобы они были доступны каждому, кто захотел бы прийти и воспользоваться этими драгоценностями. Так XVI и отчасти XVII столетие, в принципе, жили сокровищами античности. Лишь в Querelle des Anciens et des Modernes [Прении людей древних и нынешних] вскоре после 1680 г. был всерьез поставлен вопрос, действительно ли классическая литература обладает преимуществами перед более поздними сочинениями101*; но также и после этого времени все древнее, ценившееся как великое, продолжало воздействовать на все новое, которое прокладывало себе дорогу.

Искусство книгопечатания положило конец безнадежному исчезновению немалой части литературного материала. С тех пор все, вообще-то чересчур многое, остается в сохранности, разве что спасительной силой становится плохая бумага. Около 1570 г. некий Луи Лё Руа, полный восхищения перед еще таким молодым и уже столь совершенным печатным искусством, подготовил подробное описание печатного станка и работы печатника, чтобы можно было обратиться к его трактату, если вдруг это бесценное ремесло погибнет в результате военных действий или иных каких-нибудь бедствий. Однако едва ли следует опасаться, что когда-либо придется воспользоваться этой мерой предосторожности: бедствия войны побуждают скорее к обратному.

Изменения в оценке основных добродетелей

Оставим на время вопрос о шансах на возрождение культуры в области эстетического и вернемся к прогнозам относительно культуры вообще. Если подлинный прогресс действительно состоит в росте Любви и гуманности, с чем мы, безусловно, согласны, тогда наш мир, по всей вероятности, отстоит бесконечно далеко от прогресса. Сейчас война вновь повсюду посеяла пагубные семена ненависти и мстительности, гораздо более страшные, чем какая-либо война до этого. И именно сейчас должна была бы завоевывать себе почву высочайшая из всех христианских добродетелей? Именно сейчас должно было бы отступить желание побеждать и завоевывать, перестав быть доминантой общественной жизни, притом что нравственный базис, необходимый для выполнения этого требования, все еще не заложен, не говоря уже о наличии воли, способной обеспечить все это? Невозможно поверить в такой духовный переворот, в такое изменение человека в его глубочайшей сущности.

Но нельзя ли предположить возможность или хотя бы допустить вероятность некоторого улучшения, если устремить свой взгляд не столь высоко? Задолго до того, как христианство провозгласило триаду веры, надежды, любви, которые позднее были названы тремя теологическими, или (при несколько гибридном словообразовании) теологальными, добродетелями, греческий дух задал ряд из четырех добродетелей, которые в христианском учении приобрели наименование кардинальных.

Этими четырьмя главными добродетелями, не касаясь незначительных вариаций, были названы fortitudo, iustitia, temperantia, prudentia [стойкость, справедливость, умеренность, благоразумие]. Их значения не совсем легко полностью передать по-нидерландски, особенно это относится к терминам fortitudo и prudentia. И не нужно с пренебрежением спрашивать: что говорят нам эти старые абстракции, эти общие понятия давно ушедшего мира идей? Ведь для подобных вещей у нас есть такая наука, как психология! – Уже более сорока лет я придерживаюсь убеждения, и его неоднократно высказывал, что все эти перечни добродетелей и пороков, не важно, насчитывают ли тех и других семь или восемь, обозначают один из наших ценнейших мыслительных инструментов – сегодня, как и две тысячи лет назад, – для постижения всего, относящегося к человеческой душе и морали.

Что касается вышеупомянутого ряда главных добродетелей, не может не привлечь внимания примечательное различие в почитании, которого удостаивались отдельные члены ряда в различные культурные периоды. Fortitudo всегда высоко почиталась, и это продолжало оставаться без изменений. Да и как могло быть иначе? Самомнение всегда побуждало человека ставить себе в заслугу собственные силу и мужество. Ведь само понятие добродетели, в этическом смысле, исходило из почитания телесной силы и мужества как самых благородных и великолепных человеческих качеств. Эпохи высокой культуры, языческие или христианские, всегда понимали fortitudo как духовную силу, как энергию, направленную на достижение высшего, как стойкость в страдании и несчастье. И только в наше время в определенных слоях грубое почитание действия самого по себе, независимо от его нравственной сути, тупо и нагло пытается занять место, которое по праву занимала старинная добродетель fortitudo – virtus102* у древних римлян.

Вторая из четырех главных добродетелей, iustitia, справедливость, будучи непосредственного причастна Божественному, занимала, пожалуй, наивысшее место. Справедливость как добродетель, как идеал, как понятие – в теории – никогда не отрицалась, пусть бы она постоянно и нарушалась. И лишь это злосчастное поколение, которому даже простейший смысл слова право уже недоступен, осмелилось право, а с ним вместе и справедливость, подчинить коллективным интересам одного народа, в его ограниченности и во времени, и в том, что касается его идеалов.

Менее явно обрисованы и описаны были две другие главные добродетели: temperantia [умеренность] и prudentia [благоразумие]. Требовалось иметь невозмутимость и гармоничное равновесие духа, чтобы соблюдению меры, срединности, воздержанности придавать характер высокой добродетели. Греческий дух знал невозмутимость, гармонию; и μεσóτης [середина], temperantia, не вызывала сомнений. Хотя христианство во многом было склонно указывать именно на крайность как на идеал, далекий от безопасной середины, μηδὲν ἅγαν, умеренности, тем не менее и христианское мышление отводило более чем достойное место понятию temperantia как одной из главных добродетелей. Не случайно, что именно там, где христианский идеал впервые приближается к миру и смешивается с мирским чувством, а именно в придворной поэзии миннезингеров, temperantia возвышается до степени высочайшего жизненного идеала: mesura провансальских поэтов, mâze немецкого миннезанга103*. Тот, кто хорошо знаком с Ренессансом и ищет его суть не только в семействе Борджа или у Бенвенуто Челлини, знает, что Ренессанс также, при всей чрезмерности Микеланджело, Рабле или Парацельса, восторженно почитал добродетель умеренности. Лишь с появлением романтизма во второй половине XVIII в. temperantia как главная добродетель встречает пренебрежение. Начиная с Байрона, Ницше и вплоть до сегодняшнего дня нам внушают со всех сторон, что умеренность – добродетель малодушных и идеал обывателей.

Ныне пренебрежение испытывает также и последняя из четверки – prudentia. Σωφροσίνη, здравомыслие, благоразумие, рассудительность, предусмотрительность – все это было хорошо для XVIII в., вновь стало хорошо для либерализма XIX в., но ведь это банальная, буржуазная добродетель – выбросить ее вон!

Буржуа

Сделаем теперь несколько шагов в сторону, это понадобится нам для дальнейшего рассуждения. Обратим внимание на постепенное обесценение понятия буржуазный. Для греков πολίτης, для римлян civis [гражданин] всегда оставались почетными званиями. Как случилось, что продолжения этих понятий: burgensis, бюргер, горожанин в Средневековье, bourgeois во Франции – так рано приобрели уничижительный оттенок, а носитель этого имени стал предметом поношения для представителей других классов? Это произошло в первую очередь из-за того, что во времена Средневековья человек не обладал и не мог обладать тем политическим чувством, которое породило античные понятия πολίτεία, civitas и civilitas, бывшие исходным пунктом и ставшие завершением того, что мы теперь называем культурой. Люди Средневековья видели бюргера лишь в незначительности его городской замкнутости и непритязательности его ремесла или торговли. Кроме того, у человека Средневековья сословное презрение и сословная зависть проявлялись сильнее, чем подобные чувства в Античности. Прежде всего бюргер не принадлежал к людям благородного звания. И низшие, и высшие его ненавидели, презирали и завидовали ему, ибо презрение и зависть всегда идут рука об руку. Стоило бюргеру разбогатеть, как он сразу же начинал разыгрывать из себя дворянина и становился посмешищем. Тип bourgeois-gentilhomme [мещанина во дворянстве] на самом деле не так уж необходимо искать у Мольера, – этот тип был известен с тех пор, как существовал сам буржуа. Для высших сословий буржуа предстает человеком неполноценным. Образ буржуа порожден завистью окружающих.

Затем, независимо от классического восхваления положения гражданина, где раньше, где позже, приходит время высокой оценки его общественной пользы и одновременно с этим – теоретически малой ценности сословных различий вообще. Гражданин начинает вызывать уважение, гражданское чувство приобретает оттенок гражданственности в самом лучшем смысле этого слова. Bourgeois на какое-то время исчезает в citoyen [гражданине].

И вот в XIX в. происходит новый поворот в эмоциональном восприятии этого слова. И социалистический, и романтический идеал возлагают проклятие века на буржуазность. Буржуа становится воплощением всех общественных зол. Вот кто из подлой корысти поддерживает несправедливость и неравенство во всем мире. Долой буржуа! Из этой новой химеры, продукта зависти прочих, вкупе с мудростью улицы, прежде всего Карл Маркс выковал то отравленное оружие, с помощью которого в России вырвавшийся на волю плебс, смешанный с элементами подхваченной вихрем интеллигенции, вскоре уже смог выкорчевать высшие классы великого и талантливого народа под исторически нелепым именем буржуазии.

Не следовало ли бы, возвращаясь к нашим четырем главным добродетелям и взяв две последние из этого ряда, temperantia [умеренность] и prudentia [благоразумие], считать задачей предстоящего времени вернуть им обеим почитание, которым они пользовались с древности и до недавнего прошлого как благородные и необходимые качества жизни человека и общества?

Постепенно в нашем анализе мы приблизились к пункту, в котором следует попытаться дать более или менее позитивный ответ на вопрос о возрождении нашей культуры: что можем мы, живущие ныне, или те, которые будут жить непосредственно после нас, сделать для выздоровления культуры от опаснейшей из всех когда-либо поражавших ее болезней, грозящей ей полным уничтожением?

Уже более двадцати лет назад18, пока еще вскользь и расплывчато, я высказал убеждение, которое только укрепилось с годами, а именно что наша культура, чтобы быть здоровой настолько, насколько это вообще возможно для человеческой культуры, должна начать процесс опрощения, самоограничения, отрезвления, добровольного отказа от многих лишних деталей, от излишней утонченности и чрезмерного анализирования, которые грозят ее задушить. Доводы в очерке In de Schaduwen van Morgen [Тени завтрашнего дня], вышедшем в 1935 г., так или иначе опирались на эти мысли. Впоследствии я вернулся к ним в лекции, которая должна была быть прочитана по приглашению Австрийского союза культуры в мае 1938 г. Она была задумана в качестве заключительной в цикле на тему Человек между вчера и завтра; лекции должны были читать представители разных стран. Для завершения цикла мне была предложена тема Der Mensch und die Kultur [Человек и культура]. События апреля 1938 г.104* сорвали все эти планы, и мой доклад, законченный в марте, появился, как это и было предусмотрено ранее, в серии Ausblike [Перспективы], в издательстве Bermann-Fischer в Стокгольме.