Осень Средневековья. Homo ludens. Тени завтрашнего дня: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Окончание -изм само по себе выражает неодобрительную оценку столь же мало, как в словах идеализм, монотеизм и т. д., но фактически слово милитаризм употребляется в неодобрительном смысле. Мы говорим о милитаризме, если государство все свои силы планомерно направляет на ведение войн; все свои ресурсы, людские и материальные, которыми оно располагает, использует ради достижения своей цели и войну, либо открыто, либо под маской справедливости и миролюбия, почитает в качестве идеала. В результате вооруженные силы предписывают государству законы, постоянно побуждают его к усилению своей мощи и внешней экспансии, присваивают и поглощают его доходы и в конце концов приводят к гибели само это государство. Условием возникновения явно выраженного милитаризма является постоянное присутствие военной структуры, которая безоговорочно и неограниченно служит правящей власти и в любое время готова к активным действиям. Милитаризм проявляется в истории как болезнь всего общества, приступы ее могут длится веками; успокоившись, они способны вновь вспыхнуть где-нибудь в другом месте.

Знала ли Античность милитаризм в его явной форме? В некотором отношении, безусловно. Стремление к войне само по себе еще не порождает милитаризма. Война почти для всякого правителя древности – признанный идеал, святое дело, высший, первейший долг. Однако поспешно говорить о милитаризме не следует даже по отношению к государствам Древнего Востока с их отвратительной жестокостью и жаждой разрушения. Эти государства находились большей частью в состоянии вражды друг с другом, как мелкие, так и крупные. Их войны были войнами на уничтожение, и обычно они слишком хорошо преуспевали в своих намерениях. Вполне организованная, всегда готовая к бою военная сила там, однако, отсутствовала. Связь кровожадности и жестокости с культом и то, что опустошения и истребления они считали жертвой богам, скорее лишали это непрекращающееся насилие характера, свойственного планомерному и, скажем, понятному милитаризму нашего времени.

Среди греческих государств было одно, которое породило милитаризм в чистом виде, а именно Спарта, со своим полностью военизированным государственным устройством не оставившая миру ничего, кроме Фермопил; Спарта, преемницей которой стала Македония, полугреческая и также культурно бесплодная. И только Римская республика в течение нескольких столетий впервые создала полностью милитаризованную систему, где, в зависимости от меняющихся обстоятельств, главная роль отводилась обороне или нападению. В Римской империи уже очень рано задачей армии становится скорее постоянное отражение ударов и оборона, чем нападения и новые завоевания, но тем не менее черты милитаризма со временем становятся все более явными. Армия занимает господствующее положение в государстве и скоро уже подчиняет себе само государство, она препятствует выработке планомерной, выверенной политики, пока в конце концов государство не приходит к гибели, в основном из-за военных просчетов. Античный милитаризм в ходе варваризации Империи и упадка римской культуры мало-помалу сходит на нет. Варварские государства, которые наследовали Римской империи на Западе и сменили ее, никак не могут быть названы милитаристскими, какими бы насильственными их действия ни были. Собственно, весь период Средневековья, в том числе и после того, как примерно к XII в. окончательно сложилась система государств Западной Европы, никак не несет черт подлинного милитаризма.

Средневековье знало три типа воинской службы. Прежде всего существовала всеобщая повинность для мужчин, способных носить оружие и по призыву своего государя служить ему во время войны. Эта старая форма народного войска довольно рано была сведена в большинстве стран к менее активной и еще менее действенной форме милиции или местного ополчения, следы которых под различными наименованиями продолжали сохраняться вплоть до недавнего времени. На эту старинную форму воинской повинности за века становления феодализма наложилась воинская служба, основанная на ленной верности. Однако ленная система получила далеко не во всех странах одинаковое распространение и развитие. Наиболее полный феодализм отмечается во Франции, Германии и Англии – странах, на которые рыцарство и крестовые походы повлияли сильнее всего. Милитаристский элемент заключался не в ленной системе как таковой, то есть не в отношениях ленной повинности и ленной верности, но в сопровождавшем их, неотъемлемом от них явлении – рыцарстве. Слово miles, в классической латыни – солдат, в средневековой латыни получило значение рыцарь. Если соединение феодализма с рыцарством на Западе все же не развилось в настоящий милитаризм, то причинами здесь были ограниченность средств ведения войны и недостаточное влияние системы служения и верности. В древней Японии, где последние факторы господствовали безраздельно, очень рано возникла конфигурация, которая без колебаний может быть названа милитаризмом. При феодализме войско в принципе составляли рыцари, которые призывались туда как вассалы своего сеньора. Воинская повинность была строго ограничена службой в течение определенного времени и действиями на определенной территории. О военных действиях при феодализме сложилось несколько искаженное и романтическое представление. Конечно, во времена Средневековья происходили многочисленные сражения, которые в некоторой степени действительно носили характер рыцарских турниров; их исход решали главным образом тяжело вооруженные знатные рыцари. Но уже гораздо раньше, чем обычно себе представляют, существовали ленные ополчения, дополненные наемниками и руководимые главарями вроде Меркадье, который во Франции выигрывал битвы для Ричарда Львиное Сердце. Крупным, всегда обученным и готовым к бою орудием власти в Средневековье войско не было никогда. Но не только этот негативный фактор помешал развиться подлинному милитаризму. Сама политика в Средние века, как бы странно это ни прозвучало, по своей сути была гораздо менее милитаризована, чем в более поздние времена. Войны были постоянным и всеобщим явлением, но ограничивались очень узкими рамками и сопровождались сравнительно малыми разрушениями. Но что еще более важно – политика князей определялась идеями, направленными на безусловное осуществление их прав и наследственных требований, пусть даже и не слишком обоснованных, и на достижение идеалов мира и справедливости, пусть даже до неузнаваемости извращенных, – нежели стремлением к умышленным нападениям и завоеваниям.

Попутно сделаем замечание относительно слова condottiere. Если не ошибаюсь, нынешний читатель, под впечатлением недавних лозунгов и исторических романов, в слове condottiere слышит квазигероический отзвук современной политики и невольно переводит его как руководитель или глава, как если бы это был conduttore [водитель]. Правильнее было бы переводить condottiere как предводитель наемников. Это слово относится к сфере locatio-conductio44* римского права и обозначает командира, который вместе с набранным им на свои деньги отрядом нанимается на службу к некоему властителю в расчете, что большинство его воинов вернутся домой в целости и сохранности. О малых внутренних войнах в Италии XV столетия не раз говорили как о бескровных, несомненно, с сильным преувеличением, ибо в насилии и жестокостях там никогда не было недостатка. Малый формат ведения войн и военной политики изменился незадолго до конца XV столетия.

Теперь уже крупные государства упорно ведут кровавые войны друг с другом. Военные действия гораздо больше, чем раньше, затрагивают население в целом, хотя пока что не в виде воинской службы, когда каждому в свое время приходится стать солдатом. Еще в течение нескольких столетий люди сами избирают для себя профессию солдата, которая, впрочем, не пользуется особым почетом. Полностью добровольным, однако, выбор этот был далеко не всегда, пример тому – насильственное рекрутирование матросов для английского флота. Начиная с XVI в. армию набирает и содержит, как правило, уже само государство. Кое-где еще встречались и более старые формы, когда некие предприимчивые командиры предоставляли свою армию государству. Валленштейн в некоторых отношениях является здесь характерным примером. Испания, Швейцарская конфедерация, некоторые государства Италии, вскоре также Республика Семи соединенных провинций и, наконец, Швеция дальше всего продвинулись в деле организации армии, но ни в одной из этих стран тем не менее еще не было условий для возникновения настоящего милитаризма, то есть полной милитаризации народа и государства. Как раз в отсутствии всепроникающего милитаризма и заключалось во многих отношениях величайшее бедствие отвратительной Тридцатилетней войны, а именно – бесчинства одичавшей из-за нескончаемой войны солдатни в сочетании с отсутствием дисциплины и постоянным перемещением театра военных действий и сменой военных целей, преследовавшихся той или другой стороной.

Есть несколько причин считать Людовика XIV прародителем современного милитаризма. Он был неуемно воинствен, хотя из всех больших войн, которые он вел, собственно, лишь две отвечали его желаниям и намерениям: Деволюционная война в Южных Нидерландах, закончившаяся без особо заметных успехов Аахенским миром 1668 г., и позорно провалившаяся guerre de Hollande, начатая в 1672 г. как многообещающая кратковременная экспедиция против слабого неприятеля и развернувшаяся в широкомасштабную и продолжительную войну. В Девятилетнюю войну^45* и в Войну за испанское наследство Людовик был втянут сложившимися обстоятельствами вопреки своей воле. И сколько-нибудь существенный успех ни в одной из этих войн также ему не сопутствовал. Основателем милитаризма Людовик XIV стал благодаря тому, что он создал систему абсолютного военного подчинения также и для традиционно строптивой французской знати, приносил все ресурсы и средства страны в жертву войне и вооруженным силам на суше и на море. Вооруженные силы и вне войн были по преимуществу инструментом правления Людовика, они служили ему для достижения всех тех целей, которые представлялись необходимыми или желаемыми его мечтам о славе и величии. Он создал тип большой постоянной армии, тип, которому вынуждены были следовать другие государства. Еще в 1818 г., то есть задолго до возникновения милитаризма нашего времени, один французский писатель обобщил результаты правления Людовика следующим образом: «En obligeant les autres souverains par la nécessité de la défense à porter aussi le nombre de leurs troupes а un excès jusqu’alors inconnu, il donne pour toujours à l’Europe le plus grand fléau. C’est une lèpre attachée aux états modernes, qui use et corrompt leur substance, et oppose un fatal obstacle au bonheur privé, à l’économie publique et au perfectionnement de toute bonne civilisation»¹⁰ [«Вынуждая других монархов, из-за необходимости защищаться, содержать армию в размерах дотоле неслыханных, он навлек на Европу величайшее бедствие. Это язва, поразившая нынешние государства, которая истощает и разъедает их существо и является роковым препятствием личному счастью, экономике страны и совершенствованию благ нашей цивилизации»].

Если зарождение современного милитаризма пришлась на Францию, то ответственность за его дальнейшее развитие легла на два государства, которые к началу XVIII столетия стали новыми факторами политической жизни Европы: на Пруссию и Россию. Что означали в этом отношении государство Фридриха Великого и государство Петра Великого, очень хорошо известно, и здесь нет необходимости вдаваться в подробности. Для обоих монархов примером для подражания был «король-солнце». Когда прирожденный стратег и одаренный флейтист, воспитанный на французской культуре, на основании давно устаревших наследственных притязаний в 1740 г. вторгся в Силезию^46*, он выступал как верный последователь Людовика XIV, который в 1665 г., чтобы получить предлог для завоевания Южных Нидерландов, сослался на старинное положение Брабантского права наследования, а с 1679 г. объявил действенным мнимое право возврата короне прежних ленных владений. Фридрих превратил государство в орудие войны, но одновременно также в совершенный для того времени аппарат управления. Петр, этот бесподобный варвар, делал свое дело более жестко и грубо, не столь совершенным образом, но с тем же стремлением. Уроки, преподанные ими обоими, мир уже не забывал никогда.

Примечательной главой в дальнейшем развитии милитаризма в Европе является Французская революция. Начиная с 1715 г. XVIII век, несмотря на Войну за австрийское наследство и Семилетнюю войну, на всем протяжении, вообще говоря, не был слишком воинственным, скорее напротив. С распространением идей Руссо на первый план все более явственно выходили идеалы свободы, мира и человечности. Ancien Régime^47* в свои последние годы, во времена Тюрго и Верженна^48*, жил менее, чем любой прежний период, мечтами о власти или страстью к насильственным завоеваниям.

Французская революция начинается с искренними намерениями и твердой надеждой принести счастье всему человечеству. Правда, очень скоро становится ясно, что отвлеченные фантазии Жан-Жака не могут быть осуществлены сразу, а революционная Франция вовлечена, еще не успев это как следует осознать, в самую банальную и архаическую войну, в которой, помимо временно ослабленной Пруссии и запыхавшейся Австрии, она вынуждена была противостоять самому упорному врагу, которого только можно было найти, – Англии. И тут происходит самое удивительное: Франция санкюлотов^49*, с ее идеалами братства и человеколюбия, раскрывается вдруг как источник нового исступленного милитаризма, который, взывая к тройному идеалу свободы, равенства и братства, переходит в яростный национализм. Поспешно обученные народные массы добились того, что скоро под пятою у Франции оказалось пол-Европы. Правда, затем она случайно набрела на весьма талантливого генерала Бонапарта, который множественными окольными путями и видимостью величия привел Францию и Европу к встрече под Ватерлоо. Иногда бывает полезно на мгновение окинуть взглядом историю, чтобы осознать истинную суть ее безотрадного хода. Третья аватара^50* современного милитаризма к 1815 г. вроде бы завершилась.

Ни одно из европейских государств не желало больше войны ни как цели, ни как средства; у России также были другие желания. Идеалом большинства стран стали теперь благоденствие и правопорядок. Разумеется, еще и свобода, но в менее громком значении национальной независимости и права участия всех граждан в органах управления. Два других лозунга – равенство и братство – стали теперь принадлежностью расцветающего социализма в его ранних, наивных формах Сен-Симона, Фурье и многих основателей крошечных государств социальной справедливости, которые то и дело возникали прежде всего в Америке. В большой европейской политике милитаризм пока еще дремлет. И даже 1830 и 1848 гг. не могут рассматриваться как периоды его оживления.

Быть может, не совершенно внезапно, но все же для большинства неожиданно, и в своей безграничной опасности никем не осознанный, милитаризм вновь проявился в 1864 г. в прусском обличье, в котором он проявлялся и раньше, но на сей раз гораздо более убежденный, более последовательный и прежде всего более целеустремленный, чем прежде. С этих пор мир уже больше никогда не мог избавиться от милитаризма. Каждое усовершенствование военной техники придавало ему новые силы, и он неудержимо увлекал все крупные державы на свой пагубный путь. Тридцать лет назад казалось, что взрыв 1914 г. был венцом, высшей точкой милитаризма. Увы, худшее было еще впереди.

Сразу после Первой мировой войны, в период, казалось, медового месяца упрочивавшегося интернационализма, мир постигло новое проклятие: бездумный гипернационализм, который превыше всего ставит власть собственной страны и народа и не останавливается ни перед чем, чтобы потворствовать этой власти. Немалую популярность вновь обрели бесчеловечные государственные теории, в основу которых отчасти легли уже давно известные принципы: государство – превыше любых моральных обязательств, право подчиняется интересам собственного государства или народа, внешняя политика есть лишь продолжение войны другими средствами^51*, мир – всегда не более чем передышка между двумя войнами. Все более быстрые и всеохватывающие средства связи привели к тому, что сейчас актуальная мировая политика может быть рассчитана по минутам.

В большинстве стран уже давно введена всеобщая воинская повинность. Теперь уже почти повсюду стали забывать, что этот вид воинской службы, с любой точки зрения, если таковая находится чуть дальше собственного носа, может рассматриваться в лучшем случае как необходимое зло. Всеобщая воинская повинность кажется идеалом. В 1920 г. еще не знали, что она открывает путь ко все большему злу, что продолжительная и усиленная подготовка всего народа к войне в самых жестоких формах очень скоро породит явление, которое невозможно было предвидеть, а именно то, что происходит теперь у нас на глазах, когда милитаристское государство, сколь высокими достижениями и дарованиями оно ни обладало бы в прошлом, устремилось к тому, чтобы унизить до положения рабов не только более слабые, покоренные силой народы, но и свой собственный народ, – положение, из которого его может освободить лишь еще более мощное объединение сил, действительно устремленное к лучшему.

Хотя и не все народы и государства стали добровольно служить Ваалу милитаризма, все они страдают от его последствий, и ближайшее будущее должно будет показать, в состоянии ли еще наш мир вырваться из отвратительных щупалец этого монстра. Утверждение, что милитаризм выходит за рамки чисто политического явления и представляет собой самую гибельную форму культурной утраты, для думающего человека подробных доказательств не требует.

Появление, расцвет и поругание демократического идеала

К концу Первой мировой войны все громче звучал призыв «making the world safe for democracy» [«сделать мир надежным местом для демократии»] – слова, в которых прежде всего для американской стороны были выражены цель войны и чаяние мира. Тогда действительно можно было думать, что эти слова соответствуют идеалам наибольшей части Западного мира. Правда, в России уже начала свое наступление диктатура пролетариата, но этот термин понимали еще в том старом смысле, который придавал ему Маркс: как переходную стадию к демократии нового типа, к подлинной, социальной демократии. Такую диктатуру возвещал Маркс, так же понимал ее Ленин. Только под именем социал-демократии ранний социализм смог достичь внутренней зрелости и сделаться политической силой. Спустя всего несколько лет в разных местах возникли новые формы власти, которые уже более не апеллировали к демократическим идеалам. Слово фашизм52*, воспринимаемое уже как отзвук прошлого, для новых антидемократических систем, собственно говоря, годилось гораздо больше как раз потому, что обозначало всего только символ, связку прутьев в руках мелкого представителя власти. Термин фашизм не пытался выразить этим словом смысл и стремление нового учения о государстве, и это было, безусловно, его преимуществом. Соперничающий с ним термин национал-социализм претендовал на то, чтобы этим наименованием передать также суть дела, и поэтому уступал фашизму. Кроме того, понятие национал-социализм представляет собой contradictio in terminis53*, ибо как может стремление, которое прекращается на всегда лишь временных и во многих отношениях случайных границах определенной нации, иметь хоть какое-то право носить имя социализма, подразумевающего действенность для общности, универсальной по своей сути? Изобретатели национал-социализма, без сомнения, гораздо точнее выразили бы свою идею и свои устремления, если бы слова в наименовании своего движения расположили в обратном порядке – социал-национализм, ибо в наличии сильной социальной окраски ему нельзя отказать54*. Горькая трагедия состоит в том, что победа национал-социализма была достигнута средствами демократии. Ведь именно следовавшие один за другим и все более решительные успехи на выборах позволили ему захватить власть.

Современные народные деспотии, как бы они себя ни именовали, называют верховного правителя Вождь, Дуче, Фюрер. Наименование Диктатор, насколько можно судить, самими сторонниками различных форм фашизма официально не применяется. Скорее противники этой системы употребляют этот термин, и именно в неодобрительном смысле. Термин диктатура имел свой единственный смысл до тех пор, пока на первом плане здесь стояла идея переходной стадии. Но как только итальянский фашизм пришел к власти, о временнóм ограничении уже не могло быть и речи: верховная власть фактически стала постоянной, и тем самым связь с первоначальным значением слова диктатор была нарушена. В сотнях случаев, когда Римское государство оказывалось в опасности, законная власть назначала диктатора и облекала его верховными полномочиями для спасения государства от непосредственной опасности, каковые полномочия он, по выполнении своей задачи, рассчитанной на ограниченный срок, вновь возвращал в руки законной власти. В современной форме так называемой диктатуры отсутствует как законное начало выполнения определенного поручения, так и окончание возложенной верховной властью ответственности. В качестве заказчиков теперь фигурируют неопределенные величины – народ, класс, Провидение. Вождь сам решает, на какое время они призвали его для выполнения своей особой задачи.

Тем самым был отвергнут идеал демократии. Но и не только отвергнут, а опорочен и осквернен. За поразительно короткое время громкоголосие различных видов фашизма добилось того, что слово демократия приобрело оттенок зловредной неполноценности и выхолощенного принципа в кругах, далеко выходящих за пределы убежденных фашистов. Слово демократия, вместе со словами либерализм и гуманизм, многими было выброшено на свалку; по крайней мере, так обстоит дело за пределами англосаксонского мира, – в нем же большинство людей все еще почитают эти слова и стоящие за ними понятия; и эта часть мира в значительной степени свободна.

Пытаясь проследить историю слова, понятия, теории и практики демократии, мы придем к выводу, что это слово никогда не было счастливой находкой: уже потому, что dῆμoς, толпа, управлять никогда не может, – если под словом κρατία, господство, правление, понимать нечто большее, чем просто господствовать, придавая этому понятию значение упорядоченной и хорошей государственной власти.

В греческом языке Античности слово ίa также всегда наделялось более или менее пренебрежительным или насмешливым смыслом. Когда Аристотель выстраивал схему различных форм правления по нисходящей, от хорошей – к плохой, упорядоченное народное правление, как его старались воплотить Афины, он обозначил не словом dημοκρατία, но непосредственно politeίa. Этим все сказано: в слове dημοκρατία слишком сильно слышался этот беспокойный, непредсказуемый и, по сути дела, презираемый эллинами dῆμoς, толпа. Следует все-таки сожалеть, что культуры, выросшие на древе Эллады, не позаимствовали вместо слова dημοκρατία другое, которое не только пользовалось наибольшим уважением в Афинах, в силу ее истории, но очень точно выражало саму идею хорошей формы правления, а именно ἰσονομία, равнозаконность, равноправие перед законом, – слово, которое обрело бессмертное звучание, с тех пор как поэт пропел: «Ветвью мирта укрою я меч, как Гармодий и Аристогетон, когда, умертвив тирана, они дали Афинам равенство перед законом»55*. В этом слове гораздо яснее, чем в слове демократия, был высказан непосредственно идеал свободы, и оно не несло в самом себе невыполнимость своего собственного тезиса, как это фактически свойственно слову демократия. В слове ἰσονομία основной принцип правового государства был выражен ясно и убедительно.

Однако ни язык, ни история не позволяют нам вносить в них поправки, и нам остается придерживаться термина демократия для рассмотрения теории и практики этого типа правления во всем различии его форм на протяжении столетий. После краткого расцвета Афин мы едва ли найдем в Античности примеры успешного претворения демократических принципов. В Римской республике получили развитие многие элементы демократической государственной системы, которая вовсе не была демократией в современном смысле. Эллинистическим монархиям, Римской империи и мусульманским странам были совершенно чужды демократические принципы.

Свидетельства или следы более или менее активного участия низших классов в государственном управлении – примеры демократии, если угодно, – во времена Средневековья встречаются в самых различных местах европейского Запада. Самые известные из них – фламандские города и Флоренция. Как правило, это были всего лишь некоторые черты демократического правления, и обычно народное влияние быстро сокращалось до незначительной степени. Власть в городах-государствах оставалась почти всегда по сути олигархической, тогда как в большинстве стран, после того как они прошли стадию сильного влияния сословий, правление оказалось в конце концов в той или иной степени абсолютистским, так или иначе смягчаемым собраниями сословий. Слово демократия в отношении этих средневековых элементов народного правления не употреблялось. Существовавшее кое-где частичное избирательное право было всего лишь формальностью – за исключением Англии, где на протяжении веков медленно развивалась парламентская монархия. Мы не можем здесь вдаваться в подробности чрезвычайно важной истории понятия и слова свобода за период от раннего Средневековья до конца XVII столетия.

Только в XVIII в. слово демократия освободилось от привкуса охлократии, который оно сохраняло со времен своего древнегреческого происхождения. Это слово, как бы заново возрожденное, заимствовано было из античной литературы и вскоре приобрело значение священного идеала. Прежде всего Франция и молодая Республика Соединенных Штатов были теми странами, где идея демократии получила значительное развитие. Пафос понятия демократии никогда не изливался столь обильно, как в поэзии Уолта Уитмена. В Америке сама идея государственности всегда была столь неразрывно связана с принципом демократии, что и серьезнейшие изъяны в осуществлении идеала не могли сколько-нибудь поколебать прочность этих устоев.

Мы уже говорили о том, что еще в 1918 г. демократия была главным лозунгом и в Европе. Если социализм возрос, назвав себя социал-демократией, то и наступившая тогда эра мироустройства также стремилась утвердиться в демократических формах. Все уважающие себя государства хотели считаться демократическими. Как же могло случиться, что уже вскоре значительная часть европейского континента не желала признавать демократию своим идеалом и при восторженном ликовании народных масс – не важно, вымуштрованных или нет – поносила и оскорбляла ее приверженцев? Причины здесь лежат гораздо глубже всеми осознаваемых, серьезных недостатков демократии как политической системы. Применение этой системы из-за самого ее характера должно было оставаться неудовлетворительным. Ибо она представляла собой идеал, то есть утопию. Эта система была неразрывно связана с двумя в высшей степени несовершенными, но в этом хитроумном мире, увы, неизбежными инструментами управления: принципом большинства и принципом представительства, – приводимыми в действие посредством той или иной формы выборов.

С помощью этих средств в Европе, и особенно в Англии, сформировалась система парламентского правления, которая в несколько измененной форме действует также в Америке. По мере того как период либерализма и свободной торговли подходил к концу, недостатки парламентской системы выявлялись с пугающей очевидностью. Россия, едва испробовав эту систему, в 1917–1918 гг. с ней покончила полностью. Но даже тогда невозможно было представить, что за несколько лет значительная часть европейского континента станет жертвой странной потребности подчиниться воле абсолютно безответственных правителей, в которых со времен Античности и вплоть до недавнего прошлого видели только деспотов и тиранов. Чтобы понять этот духовный сдвиг, нужно симптомы культурного упадка, которые начали сказываться уже в середине XIX столетия, попытаться рассмотреть в определенной исторической последовательности.

Симптомы упадка и оскудения общественной жизни, начиная с последней четверти прошлого века

Вплоть до 1870 г., насколько мне известно, игра в народные представительства, выборы и парламентские дебаты в странах, обладавших этими институциями, велась с должной серьезностью и уважением к соблюдению приличий. Обычаи систематической обструкции, хлопанья крышками пюпитров или забрасывания чернильницами политических противников тогда еще не были общепринятыми. К принципам и системе демократии вообще люди относились с почтением и верили в ценность содержимого избирательной урны, в эффективность принятого голосованием вотума и в благо, которое от всего этого воспоследует в будущем. Народные представители в подавляющем большинстве принадлежали к элите – в силу богатства, благородного происхождения или интеллектуальных достоинств. Парламентарии приносили хорошие манеры из дома. Для них было привычно вести себя с достоинством и даже подчеркнуто официально. Пресса не была столь торопливой и злопыхательской, как сейчас; в основном она питала искренние намерения информировать читателя. Можно сказать, что лишь примесь элемента аристократичности делает возможным существование демократии. Без этого она всегда подвергается опасности разбиться о бескультурье толпы.

Падение парламентских нравов наиболее выразительно проявилось во Франции во времена Третьей республики. В процесс разложения, без сомнений, внесли немалый вклад горькое поражение 1870 г. и последовавшее за ним жестокое отторжение части территории в 1871 г. Едва ли нужно вдаваться в детали, доказывая, что явления политического упадка неизбежно означали и упадок культуры. Достаточно указать на несколько важных событий французской истории последней четверти прошлого столетия и бегло рассмотреть некоторые из них. Остановим свое внимание на таких явлениях, как буланжизм^56*, грандиозные общественные скандалы, акции анархистов и дело Дрейфуса^57*.

Эпизод с Буланже большинством современных читателей по праву давно забыт. Тем не менее он примечателен как ранний симптом подкрадывающегося расшатывания общественной жизни, которое уже вскоре должно было принести неожиданные плоды. Случай этот, коротко говоря, сводится к следующему. Генерал с политическими амбициями, но сам по себе не отличающийся какой-либо значительностью и при этом обладающий не вполне бесспорным политическим прошлым, испытывает свои шансы на выборах. Он принадлежит к сторонникам грубого и шумного национализма Поля Деруледа, который как раз в это время пытается раздуть пламя реванша и надеется склонить Россию к союзу против Германии. Убеждения Буланже, по существу, не выходят за пределы тривиального пренебрежения ко всему политическому вкупе с неопределенными устремлениями к авторитарной форме правления. Столь неясных политических притязаний, однако, хватает для того, чтобы на выборах добиться успеха, который le brav’ général подбирает в буквальном смысле слова на улице. Он совершенно не знает, что ему делать с этим успехом и через несколько лет с позором исчезает с политической сцены, чтобы умереть за границей.