Осень Средневековья. Homo ludens. Тени завтрашнего дня: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

1. Слово beschaving, соответственно своему происхождению употребляемое исключительно в нидерландском языке и связывавшееся с такими понятиями, как schaven, polijsten [стругать, скоблить, полировать, отшлифовывать], – что послужило основанием для Абрахама Кёйпера в 1906 г. отдать предпочтение слову cultuur [культура], – связь эту уже давно утратило. Именно поэтому оно вполне способно выражать современное, широкое понятие культура в его полном значении.

2. Нидерландское же cultuur, с его основным значением выращивать, разводить, возделывать, имеет смысловой оттенок, который в слове beschaving отсутствует. В английском и французском языках понятие culture приобрело специфическое, более ограниченное значение. В немецком слово Kultur справедливо стало термином, обозначающим культуру вообще. Противопоставление Kultur и Zivilisation, которое делает Шпенглер, основано на недостаточном понимании последнего из двух этих слов и должно быть отвергнуто.

3. Нидерландское civilisatie, с точки зрения языка, – крайне неудачное словообразование. Жаль, что латинское civilitas, которое уже готово было стать всеобъемлющим понятием для обозначения культуры, не вошло в качестве такового в европейские языки, как того хотел еще Сэмьюэл Джонсон, – если не считать итальянского, благодаря Данте. Civilitas, или civiltà, с такой чистотой выражает один из существеннейших элементов понятия культуры, а именно – сознание полноценного гражданства, что это слово могло бы служить одним из наиболее удачных обозначений феномена культуры.

Суть понятия и феномена культуры

Непосредственно к вопросу о терминах примыкает вопрос о сущности самого понятия. Что такое культура? Каковы предпосылки возникновения культуры? Как описать, как определить этот феномен? Мы так много (чересчур много) говорим о культуре, что редко можем дать себе отчет, насколько трудно точно сказать, что именно мы понимаем под этим словом, или перечислить элементы, образующие это понятие. Мы находимся часто под влиянием той решительности, с которой Буркхардт указал нам на триаду: государство, религию и культуру – как на совокупность общественных сил, которые главенствуют и, в их совместном воздействии, определяют историю. Сочинение Weltgeschichtliche Betrachtungen [Рассуждения о всемирной истории], которое Буркхардт построил по этой схеме, было опубликовано, как мы помним, в 1905 г., уже после его смерти, и заглавие было дано редактором. Первоначально это были всего лишь заметки для курса лекций, который Буркхардт читал в Базеле сначала в 1868-м, а затем еще раз в 1871 г. Сейчас, спустя почти полстолетия, Рассуждения остаются одним из самых плодотворных произведений, подаренных нам современной исторической литературой.

Но является ли триада, которую представил нам Буркхардт, действительно столь явной и полной, как полагал великий швейцарец? Образуют ли государство, религия и культура те три компонента, которые в своем попеременном воздействии формируют историческую действительность, – и если да, то можно ли считать их равноценными? Возникает некоторое сомнение. Понятия государство и религия вполне определенно обозначают два четко очерченных фактора, которые мы тотчас же распознаем, как только с ними встречаемся. Культура, напротив, всегда остается крайне неопределенным понятием. Буркхардт также не пытался очертить более четко, что именно он вообще хотел понимать под культурой. Тот факт, что Буркхардт в своем представлении о культуре на первое место ставит ее эстетическую сторону, не должен никого удивлять. Странно то, что социально-экономическому аспекту культуры он почти совсем не уделяет внимания. Впрочем, всякий, кто попытается детализировать представление, сложившееся у него об определенной культуре, всегда обнаружит, что и для него также именно гармоничная взаимосвязь духовных ценностей составляет самую суть культуры. Мы все слишком хорошо знаем, что высокая степень научного и технического совершенства не является гарантией культуры. Для этого необходимы: прочный правовой порядок, нравственный закон и человечность – основные устои общества, которое и является носителем культуры. Наряду с этим наше представление об определенной культуре будет связано в первую очередь с достижениями в эстетической сфере, с произведениями искусства и литературы. Чем более предосудительной кажется нам идея, которую Шпенглер решительно провозглашал, воспринимая культуры как мистические величины, живущие своей собственной жизнью, тем серьезнее встает вопрос, какова же степень реальности, которая присуща понятию культура.

Возможно ли какую-либо культуру, например греческую, в том же смысле и с такой же уверенностью счесть столь же определенным явлением, как, скажем, государство Афины или культ Аполлона? Очевидно, нет. Как ни пытается наше воображение составить представление о греческой культуре из разнородных образов всевозможных конкретных вещей: из творений зодчества и ваяния, из звучания оживающих в памяти стихотворных строк, из имен персонажей Илиады или трагедий, словом, из живых деталей, открывающихся слуху и зрению, – наше представление о греческой культуре в целом остается смутным, расплывчатым. Хотя феномен культуры отражает для нас историческую действительность, которая некогда существовала или даже все еще существует, мы не можем осознать ее как некую сущность. Культура была и остается абстракцией, данным нами самими обозначением исторической взаимосвязанности. И с помощью слова идея мы не схватываем ее сущность: идея есть простое выражение духовного образа, который можно охватить мыслью. Мы чувствуем необходимость представить предметно любую культуру, увидеть ее как нечто реальное, исторически целое, но это желание всегда остается неудовлетворенным из-за ограниченности наших возможностей мышления и воображения.

II

Восток и Запад как культурно-историческая противоположность

Античность этого дуализма не знает

Оставим теперь наши рассуждения относительно терминологии и понятия культуры и уделим внимание историческим вопросам подъема и упадка культур. Здесь сам язык вновь предостерегает нас: мы никогда не сможем вырваться из-под власти образных представлений. Мы не можем обойтись без таких понятий, как подъем, упадок, застой; к тому же каждый из этих терминов содержит конкретизацию, образное представление в формах органической жизни, чего мы искренне, но безуспешно пытались бы избежать.

В обычной речи мы, особенно не задумываясь, говорим о западной культуре, к которой относим культуру того обширного региона, в котором обитаем все мы, жители Европы и Америки. Совершенно очевидно, что выражение западная культура на самом деле не может иметь точного смысла; так же как и противоположное ему – восточная культура – никак не представляет собой чего-то вполне определенного. Культуры всегда свойственны лишь царствам, странам, народам – или, если мыслить хронологически, – определенным историческим эпохам. Стороны света, территории или континенты никогда не очерчивают рамки культуры. Не так легко, однако, отказаться от предубеждения, от идеи противопоставления Восток – Запад. Оно проявляется снова и снова, и примечательно, что воздействует на нас гораздо сильнее, чем противопоставление Север – Юг. И мы не можем не придавать значение словам Киплинга «East is East, and West is West»[59] или не говорить о «die Seele des Ostens» [«душе Востока»], сколь бы мало ни удавалось нам осознавать понятия, которые мы связываем с этими терминами.

Хотя здесь никак не может идти речь о противопоставлении двух внутри самих себя однородных культур, стоит постараться установить в общих чертах, как в ходе истории образовалось в нашем сознании это дуалистическое представление. Разделительная линия между Западом и Востоком в общем всегда остается совершенно произвольной; ведь она определяется тем, где именно располагается наблюдатель. Что же касается обозначений для Запада и Востока, нидерландский язык, так же как и английский, используют обычные названия стран света: Oost (East) и West. По-французски говорят: Orient и Occident, итальянцы все еще употребляют порой Levante и Ponente, а немцы весьма охотно – Morgenland и Abendland. Попытка ввести слово Orient в нидерландский язык оказалась неудачной; здесь исстари существуют de Oost и, в более узком смысле, также de Levant и de West. Выражение Avondland также не прижилось в нидерландском языке, в его звучании слишком много восточного колорита.

В истории Античности, насколько она нам известна, никогда не наблюдалось ясно выраженного разграничения между Западом и Востоком. Ареной событий культуры изначально были Передняя Азия и Египет. Но Передняя Азия – Восток лишь с точки зрения европейцев. Культуры Античности строго привязаны каждая к определенному царству, стране или народу. Никакая другая культура не была так строго определена географически и так замкнута в себе самой, как египетская. Территория ее не менялась на протяжении веков, хотя своеобразие ее претерпевало многочисленные изменения, когда собственные династии сменялись сначала персидским владычеством, а затем эллинизмом, пока наконец и эллинизм, и римско-христианская культура не были принуждены уступить место исламу.

В резком контрасте с единством и замкнутостью культуры Древнего Египта находятся античные царства, народы и языки, объединяемые регионом Двуречья. Археологические исследования открывают здесь нашему взору все новые и все более древние культуры. Примечательно двуединство культуры, которая некогда была связующим звеном между такими отдаленными областями, как Персия и долина Инда. Два столь близких между собой языка, как индийский язык Вед и язык Авесты, на котором было изложено учение Заратустры; две религии, первоначальная связь которых только сейчас стала известна в подробностях и которые, однако, так рано и так полностью разошлись, что только современные языкознание и археология смогли обнаружить тесное родство между ними, – где еще можно найти все это вместе!

Чем дальше, рассматривая культуры Античности, мы перемещаем свой взгляд на запад, тем более сложным становится многообразие культур, которые распространяются на весьма ограниченную территорию – и при этом сильно отличаются друг от друга. Все древние культуры исчезли, большинство из них известны нам лишь по ничтожным фрагментам. Хотя государство хеттов и их язык вновь встают перед нами, да и Крит частично раскрыл свои тайны, мы очень мало знаем о Лидии, Карии, Фригии, о прочих государствах Малой Азии и даже о столь известной в древности Финикии!

Противопоставление Восток – Запад никак не прорисовывается при взгляде на взаимоотношение культур древней Передней Азии. Еще менее его можно заметить, обратив взгляд в сторону Юго-Восточной Европы или на весь греческий мир. Греческая культура классического периода вообще не имела географически четко определенных границ. Она охватывала острова вдоль побережья Малой Азии, ее влияние распространялось через Сицилию и Южную Италию вплоть до Массилии^7*, а когда впоследствии сложился мир эллинизма, в сферу греческой культуры вступили также Египет и Сирия. Разделение между Востоком и Западом прослеживается здесь еще меньше, чем прежде.

Лишь с возникновением Лациума и его крепкой крестьянской культуры, на первых порах еще ограниченной крайне узкими рамками, чисто западный элемент появляется в обозреваемой нами картине древней истории. Но и здесь процесс протекает далеко не просто. Рим и латинский язык в течение столетий продолжали находиться в окружении непримиренных самнитов, цизальпийских галлов и других италийских народов, не говоря уже об этрусках, с их совершенно отличными языком и религией^8*. Уже в годы борьбы с опасным заморским врагом Карфагеном Рим обогащает себя плодами греческого духа и захватом греческих территорий. Затем его власть распространяется на западе вплоть до Галлии и на востоке вплоть до Сирии и Египта. В период перехода от Республики к Империи Римская держава уже теряет характер типично западного государства. Менее чем когда-либо древний мир под властью Римской империи определяется противопоставлением Востока и Запада.

Единство и многообразие позднеантичной культуры. Влияние христианства

Итак, существовала только одна Империя: государство, простирающееся от Гадеса до Пальмиры9*. Все жители этого государства – подданные императора; они воздают ему божественные почести, платят налоги и, если того требуют обстоятельства, несут воинскую повинность в римской армии. Образует ли население Империи единый народ? Да, юридически они все вместе составляют Populus Romanus, но ни народом в теперешнем смысле, ни нацией они ни в коем случае не являются. Римское правительство позволяет многочисленным народам, которые находятся под римским владычеством, беспрепятственно жить на свой собственный лад, со своими языками и со своими обычаями. Когда император Каракалла в 212 г. предоставляет всем свободным жителям Империи римское гражданство, которое прежде даровалось испытаннейшим друзьям Рима как самая вожделенная привилегия, в уже сложившихся отношениях это почти ничего не меняет. Однако этим решением создается идеальная, чрезвычайно важная связь – объединяющее всех единое гражданство. Civilitas romana – отныне идея, в которой соединялось все наиболее совершенное в земной жизни.

Можно ли культуру всемирной Римской империи назвать единой? Однородной она никак не была – она отличалась бесконечным разнообразием. Однако вовсе не лишено смысла воспринимать культуру Римской империи как некое целое, и именно потому, что понятие культура все еще выступает во всей своей неопределенности и неопределяемости. Нам все время следует помнить о том, что слово культура – не более чем печать, которую наше теперешнее восприятие ставит на традициях прошлого, – понятие, которое сразу же ускользает от нас, как только нам кажется, что мы его сформулировали.

Однако жители Римской империи прекрасно осознавали скреплявшие их всех духовные связи. Хотя латынь была родным языком лишь для меньшинства населения, она представляла собой инструмент духовного свойства, который в значительной степени объединял все римское общество.

Было ли в конце концов решительное разделение между Востоком и Западом вызвано тем, что Константин перенес местопребывание правительства Римской империи на Босфор? Безусловно, нет. Мир поздней Античности и после этого оставался таким, каким он был: пестрым и разносторонним многообразием правовых обычаев и культур, никогда уже не повторявшейся в более поздние времена смесью Запада и Востока, объединенных верховной властью Римской империи.

Между тем в этой гигантской Римской империи уже более двух веков назад появился удивительный феномен христианства. И с самого начала оно обосновалось в самом центре Империи, в Риме. Оно проделало долгий тернистый путь во все части Империи, среди презрения и поношений со стороны образованных римлян, большей частью смешиваемое с иудаизмом, который уже гораздо раньше, со времен рассеяния в период позднего эллинизма, навлекал на себя ненависть и оскорбления – нередкое отношение других народов к иудеям, жившим на территории римского мира. Вера в Христа и Его Церковь, при непрекращающихся гонениях, повсюду завоевывает умы и сердца; несмотря на раздробленность и разобщенность, она одерживает победу над самым могущественным врагом, стоявшим на ее пути: не над одряхлевшим язычеством государственной религии, находившейся уже на пороге смерти, но над одурманивающей силой бесчисленных мистериальных культов, на протяжении веков проникавших в Рим. Одновременно христианство являет свою интернациональную силу, становится греческим с греками, латинским с римлянами, оставаясь при этом вселенским в подлинном смысле слова. Расхождение между христианством западным и восточным уже происходит, но еще не завершается. Город римских кесарей становится городом св. Петра; Церковь восточной части Империи устремляется к Александрии, Антиохии и Константинополю.

Римская империя, несмотря на все свои завоевания, от Британии до Персии, с самого начала была втянута в почти непрекращающиеся войны, связанные с обороной и защитой границ. Начиная с III в. это ведет к внутреннему политическому и экономическому застою и все большей варваризации. Империю постоянно сотрясают нападения враждебных народов, и лишь постепенно самыми опасными становятся набеги германских племен. В течение долгого времени эти нападения еще можно было рассматривать как отдельные пограничные инциденты, не представлявшие серьезной угрозы для целостности государства. Но на протяжении V в. все это принимает форму разрушения Империи, и на ее территории начинают возникать новые государственные образования – вестготов, бургундов, вандалов, остготов и франков. Новые властители, однако, всячески старались подчеркивать непрерывность существования в своих государствах Рима и римской культуры^10*. Они больше не имели связи с восточной частью Империи, но это вовсе не значит, что теперь они все вместе объединялись как Запад. Подобных представлений тогда вовсе не существовало.

Одним из важнейших событий в истории Европы, без сомнения, было то, что еще в середине VI в. император Юстиниан избрал для своего Кодекса не греческий язык, а латинский. Мы привычно считаем Юстиниана подлинным византийцем, греком по языку и по сути, но вот он избирает язык Западной империи и тем самым дает последующей эпохе именно западный импульс, тот же самый, который престол св. Петра уже дал Церкви. Великие латинские отцы Церкви: Иероним, Амвросий, Августин и Григорий закладывают основы Западного мира.

Запад к 600 г. Ислам

К концу VI в. древнее величие Рима и античная культура подходят к концу. Сам город находится в глубоком упадке и постоянной нужде. Лангобарды уже осели в Италии. Богатая Галлия уже почти столетие живет под властью королей Меровингской династии. Она может быть названа скорее варварской, чем германской, из честолюбия она хочет считаться все еще римской. Поздние представители высокой античной культуры – Боэций, Сидоний Аполлинарий, тонкие, яркие поэты Пруденций и Клавдиан уже принадлежат прошлому.

С 590 по 604 г. папский престол занимает Григорий I Великий. Его уже нельзя отнести полностью к античной культуре. Он один из первых, кто ненавидит пеструю и прекрасную фантазию Античности и презирает ее как языческую; он принадлежит к более грубоватой, народной культуре. Носителем былой античной утонченности скорее является его современник, колоритный поэт Венанций Фортунат, умерший вскоре после 600 г. в сане епископа Пуатье, ревностный заступник дочери короля Радегунды. Венанций Фортунат – автор гимна Pange lingua, который позднее изменил, придав ему более глубокий смысл, Фома Аквинский, а также гимна Vexilla regis prodeunt11*. В связи с Венанцием Фортунатом интересно было бы коснуться некоего примечательного момента истории.

Представим себе, что Фортунат к концу своей жизни устремляет взгляд на ближайшее будущее. Он видит, что Церковь Христова торжествует повсюду, ненавистное арианство лангобардов в Италии и вестготов в Испании искоренено12*, Евангелие получили англы и саксы в Британии, Церковь Ирландии основывает множество монастырей и посылает святых в Галлию и Германию. Скажите ему, что не пройдет и десяти лет, как жесточайший враг Евангелия появится в стране, о которой не известно ничего, кроме названия; у народа, который никогда не ощущал на себе дыхания Рима, Греции, Персии или Индии! И врагом этим будет один-единственный человек, заурядная личность, со многими слабостями, необразованный, но наделенный необычайной мощью истовой веры. Спустя немногие годы после его смерти адепты его учения отнимут у императора, в своем непотускневшем величии еще восседающего на троне, его ценнейшие владения к востоку и к югу от Малой Азии – Сирию и Египет. Они устремятся через Персию, с которой византийский император вот уже сто лет безуспешно воюет, дойдут до Индии и через Северную Африку до Испании. Христианская вера во всех этих странах будет уничтожена или унижена, и никто не сможет изгнать супостата из завоеванных им земель.

Так это и было: в 604 г. умер папа Григорий, примерно в это же время и Венанций Фортунат, а в 610 г., сорока лет от роду, Мохаммед начал проповедь своей веры. И раньше чем к середине столетия большая часть завоеваний ислама уже свершилась.

[59] Oh, East is East, and West is West, and never the twain shall meet, Till Earth and Sky stand presently at God’s great Judgment Seat; ………………………………………………………………………………………… Rudyard Kipling, The Ballad of East and West