Осень Средневековья. Homo ludens. Тени завтрашнего дня: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Если эта война как на Дальнем Востоке, так и здесь, на Западе, вскоре закончится из-за полного истощения проигравших держав, как будет обстоять дело с надеждой на восстановление нашей культуры[58]?

Надежда на восстановление – о большем нечего и говорить. Ведь достаточно ясно, что это тяжелейшее из столетий, в беспримерной агонии приближающееся к своей середине, как эпоха несет на себе печать прогрессирующего упадка культуры, который может закончиться катастрофическим разрушением. Вместе с тем никак нельзя отрицать, что то же столетие принесло великолепные достижения, ставшие новым, ценнейшим достоянием культуры и нашего времени, и будущего. Но все же нельзя избежать тревожащего вопроса: будет ли наш истерзанный и затемненный мир тотчас по окончании всех этих ужасов готов к новому расцвету подлинной, благородной культуры?

Нижеследующие страницы содержат вывод, что предпосылки для быстрого оздоровления культуры пока еще далеко не достаточны, и поэтому перспективы на ее возрождение являются пугающе малыми. Несмотря ни на что, вот наше последнее слово: мы не должны отказываться от надежды на лучшее и от воли к его достижению. Человечество не может пренебречь бесценным наследием, которое мы называем культурой.

Слово культура и его эквиваленты настолько на устах у всех, что, казалось бы, мы полностью понимаем значение этих слов. Однако это далеко не так. Напротив, как только мы пробуем объяснить их значение, мы сталкиваемся со множеством неясностей и различиями во мнениях; поэтому наше конечное суждение сводится к тому, что понятие культура не поддается точному определению и остается нечетким. Первая задача поэтому – рассмотреть понятие культура: его возникновение и дальнейшие изменения.

Прежде чем к этому перейти, нужно постараться избежать одного недоразумения. Вполне возможно, что кто-либо вовсе не признаёт тех предпосылок, из которых мы только что исходили. Продолжающийся упадок культуры – характерный признак нашего времени? – скажет он. – Да ни в коей мере. Я вижу это время совсем иначе, нежели как упадок и разрушение. Я вижу сущность нашей эпохи как ряд фатальных, сотрясающих мир конфликтов политического, социального и экономического характера. Исторический процесс – скажет он далее, – который мы переживали начиная с последней четверти прошлого века, это процесс неизбежных столкновений гигантских комплексов власти, порожденных растущей индустриализацией общества. Формы, в которых протекал этот процесс: революционные общественные изменения в Японии, Китае, России, колоссальное усиление Америки, продолжительные кризисные явления в экономике, почти повсеместно неопровержимые симптомы вырождения и расстройства во многих областях жизни и, наконец, две гигантские Мировые войны, с их доселе неслыханным развитием сил и возможностей разрушения, – все эти явления были уготованы неотвратимой судьбой.

Если стоять на принципиально и абсолютно детерминистской точке зрения, они непреложно должны были следовать друг за другом. Но в таком случае все происходящее подчинено фатальной неизбежности, и тогда нет больше ни исторических совпадений, ни случайностей, события не могли бы протекать по-иному, и всякое историческое суждение лишается смысла.

Однако такой неограниченный детерминизм – близорукая и слишком дешевая установка. Большей частью мы чересчур склонны говорить о необходимости и неизбежности, если никогда не распутываемый до конца клубок причинных связей оказывается непроницаемым для нашего ограниченного рассудка. Возможно, подобный вывод в значительной степени неизбежен в отношении экономической жизни и всего того, что там происходит. Но уже в отношении социальных проблем чисто детерминистское суждение превращается в пустую банальность, а в отношении политических событий оно – чистейшая глупость. Тот факт, что одно или несколько государств вступают в конфликт с другими, было бы беспочвенно и внеисторично приписывать ходу судьбы, противостоять которому не могли бы человеческая мудрость или доброжелательность.

Слова noodlot, destiny, sort, fatalité, Schicksal [судьба, рок], в сущности, совершенно бессмысленны – не только для христианского мышления, которое все, что можно было бы выразить этими словами, подчиняет понятию Божьего промысла, но также и для современного мышления вообще. Лишь в пору расцвета религиозных воззрений язычества, как это было у греков, μοῖρα и ἀνάγκη1* действительно были наделены смыслом.

Политическое вообще – это производная категория, которая приобретает смысл только по отношению к определенным типам исторического, или воспринимаемого как историческое, государственного устройства. Нет никакой разумной причины считать, что великие войны этого века или какие-либо войны в прошлом должны были происходить именно так, как они происходили, что державам нашей планеты было предопределено вступить в битву друг с другом, чтобы уничтожить и себя самих, и культуру.

Тот, кто серьезно исследует то, что мы различаем как историческое, пытаясь понять из событий прошлого, как именно все это вновь и вновь происходит, за мнимой необходимостью всегда будет наталкиваться на личностей, которые этого хотели и старались добиться, будь то Александр Македонский, Тамерлан или Наполеон Бонапарт; и помыслы, которые он установит в качестве конечных векторов хода истории, скорее всего, будут питаться глупостью и злобностью рода человеческого, хотя исторические книги будут говорить о гении и необузданной, динамической или демонической энергии – или как там обыкновенно интерпретируются великие исторические персонажи. Христианское учение всегда знало, что нет более сильных человеческих побуждений, чем гордыня и властолюбие. Давайте, по здравом рассуждении, отбросим заблуждение, что историю нашего столетия следует понимать как политическую фатальность, и перейдем к более скромной задаче, а именно – к первой главе: о терминах, которыми мы располагаем для определения феномена культуры, и о понятии, которое эти термины выражают. Нам заранее известно, что эти термины являются недостаточными, и понятия, которые за ними стоят, нечетки. Абстракции для обозначения общих понятий, относящихся к человеческому обществу, никогда не могут обладать той же точностью, как в естественно-научном мышлении. Наш логический аппарат – инструмент несовершенный. Слово, неизбежное наше подспорье, на которое нам приходится полагаться, склонно постоянно обманывать нас чудесным обликом истинности, и чем сильнее нарушено равновесие времени, тем опасней нагромождение слов, которое тщится сойти за мудрость. Наше изложение должно оставаться сколь возможно простым – более глубокомысленным пусть займутся другие.

I

Терминология феномена культура

Слово beschaving и его эквиваленты: civilisatie, cultuur, civiltà

Термины, которые следует рассмотреть в нашем обзоре, – beschaving, cultuur и civilisatie, вместе с некоторыми вариантами, среди которых итальянское civiltà, занимает совершенно особое место. Тем самым покрывается почти вся международная лексика, относящаяся к современному понятию культуры, если оставить в стороне такие языки, как финский, которые это понятие обозначили с помощью собственных лингвистических средств; исключение этих языков тем более допустимо, что в своей терминологии они следовали западноевропейской традиции.

Нидерландский язык, с его словом beschaving, занимает здесь совершенно особое положение. Это слово, подобно большинству эквивалентов в сопредельных языках, очень недавнего происхождения. Этимологически оно отступает от таких наименований, как цивилизация и культура, поскольку не исходит ни из понятия цивильный, ни из понятий выстраивания или выращивания и скорее может считаться прямым переводом слова eruditio [образование; образованность]. Однако связь beschaving со schaven [стругать, скоблить, полировать] в языке давно утрачена. Понятие, которое передает это слово, намного шире, чем, в старомодно-классическом понимании, polijsten [шлифовать]. Обратившись к примерам, которые приводит Woordenboek der Nederlandsche taal [Словарь нидерландского языка], мы видим, что первоначальное значение глагола beschaven – совершенствовать, облагораживать. Ван Эффен говорит, что он «всегда испытывал тяготение к beschavende wetenschappen [облагораживающим наукам]», – каковые должны означать примерно то же, что humaniora, или bonae literae2*.

Существительное beschaving можно обнаружить в нидерландском языке лишь к концу XVIII в. и скорее как nomen actionis [обозначение действия] довольно ограниченного значения, как, например, у Вилдсхюта, который говорит, «что beschaving [обтесывание] и умягчение мужчины возложено на прелестных девиц самою Природой». Примечательное употребление beschaving в значении культурности как состояния встречается лишь в одном месте у Кнеппелхаута: «…его лицо, на котором запечатлелась более благородная культурность (beschaving), чем можно было бы ожидать». Следующей фазы история слова beschaving достигает, когда его начинают понимать как явление историческое, часто в значении просвещенности, как, например, у Якоба Геела: «предполагая, что греческая культура (beschaving) была утрачена»; или у Груна ван Принстерера: «Германская грубость была вынуждена отступить перед римской культурой (beschaving)». А подзаголовок Studiёn over de Noordnederlandsche beschabing in de zeventiende eeuw [Исследования по культуре Северных Нидерландов в XVII в.] к работе Баскена Хюэта Land van Rembrand [Страна Рембрандта] сразу приближает нас к нынешнему словоупотреблению и вполне современному смысловому содержанию этого понятия. Было бы интересно установить, с какого времени понятие beschaving настолько объективируется, что его, как это стало для нас привычно, начали употреблять уже и во множественном числе, говоря о культурах.

Далеко не столь просто, как терминологическая история слова beschaving, которое в нидерландском языке сделало излишним слово civilisatie, не дав ему войти во всеобщее употребление, выглядит появление французского civilisation, английского civilization, немецкого Zivilisation. С точки зрения языка, civilisation – неудачное, если не сказать уродливое, словообразование. Так же как и в случае со словом beschaving, глагол civiliser предшествовал производному от него существительному. Уже французские глаголы на – iser: indemniser, cotiser, fraterniser [возмещать ущерб, платить взносы, брататься] и т. д. представляют собой не слишком удачные образования. Все они весьма недавнего происхождения, не ранее XVI в. Они восходят к греческой форме глаголов на – izein, которых, однако, весьма немного. Отсюда следует и то, что z здесь больше на своем месте, чем s, что выдает итальянский язык, где в соответствующих глаголах: elettrizzare и т. д. – стоит zz. Из уже по сути гибридной глагольной формы civiliser возникает civilisation, слово, которое, собственно, нельзя назвать ни латинским, ни французским. Потребность в таком слове тем не менее должна была быть столь высокой, что оно внедрилось не только вопреки тонкому французскому чувству языка, но стало господствовать также и в английском речевом обиходе и некоторое время было вполне обычным и в немецком языке. Хотя Académie française3* признала слово civilisation лишь в 1835 г., оно, согласно Литтрé4*, встречается уже у Тюрго в выражении «au commencement de la civilisation» [«на заре цивилизации»], то есть в совершенно современном смысле. Примечательно, что Вольтер еще не употребляет этого слова, притом что именно он в Essai sur les mœres et l’esprit des nations [Опыте о нравах и духе народов] очертил основные положения понятия культура и первый дал общее описание истории культуры. Возможно, несколько уродливое словообразование претило хорошему вкусу Вольтера. К значению этого слова мы еще вернемся. Предварительно лишь отметим, что понятие civilisation, так же как и нидерландское beschaving, стало объективной констатацией исторического феномена, который может периодически возникать на протяжении веков, так что это слово может употребляться также и во множественном числе – как, например, в названии известной серии Peuples et civilisations [Народы и цивилизации] по всемирной истории, выходящей в свет отдельными выпусками.

Что касается английского слова civilization, которое совершенно правильно пишется через z, то мы можем почерпнуть неожиданный материал из Dictionary of the English Language Сэмьюэла Джонсона. Это слово на протяжении XVIII столетия получило широкое распространение в английском словоупотреблении. Босуэлл, однако, в письме от 23 марта 1775 г. отмечает: «I found him (д-рa Джонсонa, разумеется) busy preparing a forth edition of his folio Dictionary. He would not admit ‘civilisation’, but only ‘civility’. With great difference to him I thought ‘civilisation’ from ‘to civilise’ better in the sense opposed to barbarity than civility» [«Я застал его <…> погруженным в подготовку четвертого издания своего фолианта. Он не поместил туда ‘civilisation’, но только ‘civility’. В отличие от него, я полагал бы, что ‘civilisation’ как производное от ‘to civilise’ лучше передает смысл противоположности варварству, чем всего лишь ‘civility’ (вежливость)»]. Мнение Босуэлла одержало в этом споре победу: слово civilisation уже слишком укоренилось в речевом обиходе, чтобы можно было его оттуда изъять. Но по сути дела, д-р Джонсон был прав: слово civility (civilitas) для понятия, которое оно должно было обозначать, было бы не только более красивым, но и более правильным, ибо оно яснее и проще раскрывало бы смысл культуры, чем растянутое, дурно образованное слово civilisatio (не встречавшееся ни в классической, ни в средневековой латыни, ни в латинском языке гуманистов). К тому же слово civilitas фигурировало в старинных грамотах, жаловавших дворянскими титулами, с чем д-р Джонсон, вероятно, не раз уже сталкивался. Итальянский язык получил от Данте и понятие культура в его возвышенном смысле, и обозначающее это понятие латинское слово civilitas в его более поздней тосканской форме civiltà, сохраняющейся вплоть до настоящего времени.

Слово civilis в классической латыни имело ряд значений, исходивших из обозначения «того, что свойственно гражданину». Civilis относилось к сфере политического, в противоположность сфере военного; оно означало: причастный к народу, учтивый, любезный, вежливый, предупредительный, выдержанный. Значением культурный – в том смысле, как мы его сейчас понимаем, – это слово не обладало. К понятиям культурный, культура приближались скорее urbanus; urbanitas [городской, вежливый, образованный; учтивость, вежливость, воспитанность]. Средневековая латынь, насколько мне известно, также не знала понятия, обозначавшего то, что мы понимаем под словом культура.

Данте в раннем произведении Il Convivio [Пир] 4-ю главу IV трактата начинает с внушительной фразы: «Lo fondamento radicale della imperiale maestà, secondo il vero, è la necessità della umana civiltà che a uno fine è ordinata, cioè a vita felice». «Глубочайшее основание императорской власти», то есть всемирной монархии, необходимость которой позднее Данте старался доказать в сочинении De Monarchia, «поистине лежит в потребности человеческого общества, устремленного к единой цели: счастливой жизни». Так всего одно слово одаряет язык термином для обозначения культуры и одновременно обогащает наш дух смелым утверждением, что культура является необходимостью, что она должна быть общечеловеческой и служить достижению счастья. Как именно Данте понимал это счастье, речь пойдет ниже. Пока что, в связи с рассматриваемой терминологией, мы лишь констатируем, что итальянский язык благодаря Данте воспринял латинское слово civilitas в новом значении, которое еще не вполне осознавалось Античностью. Понятие культура было создано Данте так, что оно навсегда закрепилось в итальянском языке с такой ясностью и чистотой, как только было возможно. Немецкий язык прежде заимствовал французские слова с большей готовностью, чем в более поздние времена, и Zivilisation уже давно в нем стало вполне привычным. Сейчас его давно затмило и, как бы это выразиться, дисквалифицировало другое слово, уже ставшее для нас притчей во языцех: Kultur, культура.

Сultuur, в нидерландской форме этого слова, с начала нашего века почти вытеснило из употребления прежнее слово beschaving. Прекрасно помню, как, будучи приват-доцентом в Амстердаме с 1903 по 1905 г., я на своих первых лекциях произносил слово cultuur с некоторой неуверенностью, ощущая на языке несколько чуждый привкус. Оно звучало как некое ученое слово и выглядело необычно. Но я не мог без него обойтись и употреблял его достаточно часто, так же поступали вместе со мной и другие, и эта чужеродность быстро исчезла. Позднее я все же заметил некоторое различие в смысловых оттенках понятий cultuur и beschaving, и первое из них оказывалось для меня во многих случаях предпочтительней. Во всяком случае, слово cultuur стало в нидерландском языке вполне обычным, и в этом не может быть никаких сомнений. Но еще до того, как нам, на какое-то время, со стороны навязали для официального употребления слово cultuur – к тому же еще написанное через К, – я уже старался по возможности заменять его словом beschaving1.. Однако нельзя упорствовать: язык принадлежит сфере духа, а дух не позволено ни принуждать, ни давать ему указания. Уже тот факт, что cultuur образует прилагательное cultureel (так же как во французском, английском, итальянском и пр.), в отличие от beschaving, делает в чистейшем нидерландском языке слово cultuur незаменимым; поэтому я отказался от своего пуристского намерения и в дальнейшем буду употреблять оба слова – и cultuur, и beschaving – так, как сочту уместным.

История термина культура связана главным образом с областью Hochdeutsch [немецкого литературного языка]5*, и это слово там очень важно.

Значение латинского слова cultura в Античности еще не очень отдалялось от первоначального и буквального смысла, в котором мы употребляем его еще и сегодня в таких выражениях, как культура риса, культура бактерий и т. д., то есть – возделывание, уход, выращивание. Подобным образом такое значение могло распространяться и на предметы духовного свойства; так, у Цицерона читаем: «cultura animi philosophia est» [«философия есть возделывание души»]. Во многих современных языках все еще сохраняется преобладание непосредственного, аграрного значения слова культура. Во французском можно говорить о «la culture des bonnes lettres, des beaux arts» [«культуре изящной словесности, изящных искусств»]; это слово употребляется как самостоятельное в выражении «leur culture était toute livresque et scolaire»2 [«их культура была вполне школярской и книжной»], но la culture вообще, в значении немецкой die Kultur или нидерландской beschaving, едва ли встречается; во французском языке в этом значении употребляется civilisation. В английском оттенки значения этого слова опять-таки несколько иные. Английский язык слово culture в значении культура получил в дар благодаря бесподобной, хотя в своих основных положениях уже изрядно устаревшей книге Эдварда Б. Тайлора Primitive Culture [Первобытная культура], 1871 г. Но и в английском слово civilization остается безусловно преобладающим. Culture, слово, которое в основном служит для обозначения культуры отдельного человека, имеет в английском особый, тонкий оттенок; оно очень близко немецкому Bildung [образование, воспитание], хотя иногда встречается в значении культуры вообще, и даже во множественном числе.

Может показаться странным, что Deutsches Wörterbuch [Немецкий словарь] братьев Гримм ни в издании 1860 г., ни в издании 1873 г. не приводит слово Kultur ни на букву C, ни на букву K. Между тем оно, в значении культуры вообще, проникло в немецкий язык еще в XVIII в.; так, у Аделунга: «Geschichte der Cultur» [«история культуры»] (1782 г.) и у Шиллера: «die Morgenröthe der Cultur» [«заря культуры»].

Редко судьба одного слова бывает настолько связана с каким-либо определенным произведением, как немецкое Kultur с сочинением Якоба Буркхардта Die Cultur der Renaissance in Italien [Культура Ренессанса в Италии]. Однако не следует думать, что великий швейцарец, который остается для меня одним из самых глубоких умов XIX столетия, в 1859 г. сразу же завоевал рынок своим бестселлером. За несколько лет было продано всего 250 экземпляров. Слава Буркхардта являет собой один из тех редких случаев, когда она достигает своего взлета, собственно, лишь после смерти (1897 г.) автора. Буркхардт в Versuch [Опыте], как он скромно назвал свое сочинение, придал одновременно и понятию Ренессанс, и понятию культура более глубокий и более благородный смысл, который обеспечил им блестящее будущее во всем мире. Слово культура самым естественным путем вошло почти во все языки, которые испытывали необходимость в этом понятии. Это слово связано с близким ему по смыслу словом cultus, которое происходит от того же корня, что и colere, выращивать, возделывать. Мы уже говорили о том, что во французском и в английском языках civilisation и civilization слишком глубоко укоренились, чтобы их могло вытеснить слово culture. Немецкий язык и литература, при их исключительном богатстве и многообразии, все еще оставляли область понятия Kultur эквивалентом цивилизации. Но когда правительство Пруссии после 1871 г. начало проводить политику резкого и довольно грубого антиклерикализма, не кто иной, как Рудольф Вирхов, во время предвыборной кампании 1873 г. ввел в оборот выражение Kulturkampf [борьба за культуру]. Слово, подхваченное либералами, явно было нацелено против Католической церкви, иронически именовавшейся «носительницей культуры», хотя первоначально наделялось совершенно иным содержанием и было направлено также и против Бисмарка. Между тем канцлеру пришлось уступить, и выражение Kulturkampf в конце концов было забыто.

Слово Kultur фигурировало в науке, журналистике и художественной прозе все более часто. После вышедшей в 1857 г. History of Civilization in England [Истории цивилизации в Англии] Бакла стали появляться первые, более популярные, сочинения по всеобщей истории культуры: работы фон Хелльвальда, Хенне ам Рина и других, а с началом Первой мировой войны в 1914 г. начался настоящий терминологический штурм. Но почти сразу понятие Kultur оказалось настолько тесно связано с немецким национализмом, что и само слово для очень многих вне Германии приобрело неприятный оттенок, что весьма повредило его интернациональному употреблению. Но затем, почти одновременно с окончанием войны в 1918 г., и понятие, и слово культура драматическим образом обрели новое будущее. Вышедший в свет Untergang des Abendlandes6*, часть I, сразу же прославил имя Освальда Шпенглера. Он снова поднял проблему культуры на гораздо более высокий уровень, чем тот, где она могла вызывать национальное раздражение, и придал понятию Kultur содержание, которое для многих было преисполнено новизны и равносильно высвобождению. По мысли Шпенглера, культура есть первозданное, живое, благородное и органичное порождение человеческого духа в жизни людей, и в ней раскрываются все наивысшие силы и возможности определенного общества. С течением времени мы видим, как то в одном, то в другом народе находит воплощение феномен культуры. Но каждая из сменяющих одна другую культур, как полагает Шпенглер, после своего зарождения и расцвета неотвратимо обречена на угасание и упадок. Подобно живым организмам, культуры проходят периоды юности, зрелости, старости и умирания.

Прямой противоположностью культуры у Шпенглера выступает цивилизация. Эту последнюю он считает конечным продуктом культуры, когда та становится бесплодной, застывшей, – состояние, которое, в соответствии с его исходными взглядами, в конце концов неминуемо завершает культуру. Шпенглер пришел к выводу, что западная культура подошла к своей завершающей стадии и закоснела в холодном подсчете своих нужд и выгод, стала сухой и жесткой под обманчивым блеском машинизированного технического совершенства. По мнению Шпенглера, Abendland [Запад] уже не имеет сил, чтобы возродиться вновь; будущая культура должна будет возникнуть на другой почве, у более молодого народа, который еще сохраняет свою нерастраченную и неиспорченную первозданную силу. Таким народом Шпенглер, сформулировавший свои идеи уже в 1914 г., считал русских.

Увлекательное изложение, обширные знания, новизна взглядов буквально завораживали многочисленных читателей Шпенглера. Хотя появившаяся в 1922 г. II часть его сочинения вызвала гораздо более скромные отклики, противопоставление культуры и цивилизации было принято с таким энтузиазмом, что в Германии сразу же превратилось в более или менее официальную точку зрения. Для словаря Брокгауза выпуска 1931 г. это уже решенный вопрос: Kultur и Zivilisation, хотя и с небольшой оговоркой, противопоставляются одна другой, как Inneres zu Äußerem, Gewordenes zu Gemachtem, Organismus zu Mechanismus [внутреннее – внешнему, становящееся – свершившемуся, организм – механизму] и даже как Zweck zu Mittel [цель – средству].

Восторженный прием, сразу же оказанный сочинению Шпенглера, объясняется вовсе не пронизывающей книгу основной идеей о культурах как независимых мистических целостностях, наделенных своей собственной жизнью и последовательно проходящих стадии от юности до старения и смерти. Эту идею, насколько мне известно, никогда никто не принимал и даже серьезно не обсуждал. Характеристика современного человека как Faustischen Mensch [фаустовского человека] едва ли получила поддержку где-либо, кроме Германии. Что же касается противопоставления культуры и цивилизации, которое было принято с такой готовностью, то при ближайшем рассмотрении оказывается, что оно не было ни столь новым, ни столь неожиданным, как – под впечатлением блестящего, смелого и захватывающего изложения Шпенглера – показалось тогда столь многим его читателям. Культура как нечто самобытное, вырастающее в народе и из народа в непосредственном соприкосновении с природой, – что это, как не идея, сформулированная Гердером еще в XVIII в., но только в новом обличии? Да и ожидание новой, приходящей на смену культуры из еще неведомых глубин русской души – эту идею, и притом как священную догму, провозгласили еще в 1850 г. русские славянофилы.

И наконец – обесценивание термина и понятия цивилизация. Шпенглер, при всей своей грандиозной начитанности, недостаточно знал духовное наследие латинского и англосаксонского мира и, как следствие, не вполне понял тон слов civilisation и civilization. Нужно иметь в виду, что для немцев слово Zivilisation не звучит сколько-нибудь возвышенно, и не только потому, что является смешанной формой, относящейся ко времени преимущественного влияния французского языка. Для немцев слово zivil [штатский] – прежде всего свидетельство более низкого ранга по сравнению с военным. Высокая ценность латинского civilitas в значительной степени ускользнула от Шпенглера. И хотя civiltà лишь в итальянском языке вполне раскрыло свое значение как культура, в латинском это слово также уже обозначало высшие качества общественной жизни и стояло более или менее в одном ряду с греческим παιδεία [воспитание, образованность]. Противопоставление цивилизация – и культура Шпенглер неверно услышал как противопоставление низшего – высшему. Цивилизация говорит о человеке как о правопослушном гражданине государства, о человеке, который сознает свою полноценность. Она свидетельствует о порядке, законе и праве и исключает всякое варварство.

Наш обзор терминов, относящихся к понятию культура, приводит к следующему результату:

[58] Понятие культура в нидерландском языке передается как словом cultuur, так и, часто, словом beschaving [обтесанность, возделанность, образованность; от beschaven – обтесывать], которым здесь пользуется Й. Хёйзинга. – Примеч. перев.