Осень Средневековья. Homo ludens. Тени завтрашнего дня: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Представление о структурных изменениях по самой своей природе основывается большей частью на знании исторических параллелей. В прошлом Запад дважды переживал подобное изменение: при переходе от античного общества к феодальному и при переходе от феодального общества к капиталистическому. Однако, будучи рассмотрены в сравнении с нынешней ситуацией, оба эти примера оказываются не слишком пригодными, насколько можно предположить, из-за практически неизбежных ограничений и упрощений. Процесс феодализации длился восемь или девять столетий. Он уже идет во времена Римской империи и завершается разве что к XI столетию. Переход от феодального общества к буржуазно-капиталистическому растягивается на период приблизительно с 1100 до 1900 г., и в целом изменения происходят менее решительно, чем мы обычно себе представляем.

История не дает нам примеров быстрого перелома в общественных отношениях, подобного тому, который мы сейчас, очевидно, переживаем. К тому же оба прежних структурных изменения гораздо менее всеобщи, чем то, которое теперь нас ожидает. Оба они совершались на прочной основе нерушимого принципа частной собственности и семейного права наследования. Строго говоря, все высокие культуры, о которых мы знаем (о государственном коммунизме в древнем Перу у нас слишком ненадежные сведения), строились на подобной основе. Поэтому с исторической точки зрения предположение о быстром и далеко идущем структурном изменении нашего общества остается всего лишь смелой гипотезой.

Можно полагать, что структурные изменения – допустим, что они действительно назревают, – совершатся сами собой и принесут свою собственную новую форму культуры. Это вполне согласовывалось бы с прежним историческим материализмом. Большинство социологов и экономистов, однако, считают наше время чрезвычайно отличным от предшествующих периодов более спонтанного культурного роста в том отношении, что сейчас несравненно возросло понимание этих проблем, сознательная воля найти их решение и наличие средств. Пациент берет излечение в свои руки. Может ли общество собственными упорядоченно действующими силами осуществить свою волю к выздоровлению и улучшению, наметить туда дорогу, определить и употребить все необходимые средства? Многие полагают, что да. Верят в планирование. Полагают возможным механизировать процессы производства, обмена и потребления таким образом, чтобы исключить помехи, вызванные человеческими побуждениями. Мыслят себе общество, где будут упразднены соперничество, предприимчивость и склонность к риску, где индивидуальный эгоизм преобразуется в бездушный групповой, который всегда будет бессильно наталкиваться на сопротивление себе подобных. И каково же будет при таком состоянии общества состояние культуры?

Политическое мышление ожидает от планирования большего, нежели только экономического оздоровления. Оно полагает также, что на основе тщательно взвешенного подхода можно будет заново отрегулировать сами формы сообщества. Нередко, когда политическая жизнь принуждает к омоложению, вновь расцветает старая неизбежная метафора государства как организма. В живом представлении о государстве как организме заключены все те высокие качества, о которых шла речь при описании понятия культура: равновесие, гармония, общая устремленность, – служение, честь и верность. Без сомнения, глубокий смысл для культуры кроется в нынешнем тяготении к упорядочению государственного сообщества в соответствии с реальными состояниями, то есть живыми единствами, естественными членениями. Если бы Государство действительно могло возвыситься до организма, в котором эти благородные отношения служения претворились бы так, чтобы человек чувствовал себя в своем состоянии на своем месте в обществе, чувствовал себя самим собой, тогда государство во всяком случае вместе с порядком укрепило бы и базу культуры.

Но тогда было бы нужно, чтобы такое понятие служения содержало в себе нечто большее, нежели повиновение власти, которая сохраняет и укрепляет лишь самоё себя, обеспечивая жизненную безопасность подвластного ей общества. Ибо такого стремления для настоящей культуры недостаточно. Необходим новый дух.

Если структурные изменения и планирование не могут обещать появление нового духа, могут ли принести его Церкви? – Возможно, что из притеснений, которые им теперь приходится испытывать, они выйдут окрепшими и очищенными. Можно представить, что в последующую эпоху латинское, германское, англосаксонское и славянское религиозное чувство встретятся и достигнут взаимопроникновения на твердыне скалы христианства, в мире, постижению которого откроются и прямизна ислама, и глубины Востока. Но как организации. Церкви могут восторжествовать лишь постольку, поскольку они очистят сердца своих приверженцев. Не предписаниями и волеизъявлениями отвратят они зло.

XXI. Катарсис

Не от вмешательства устанавливающей порядок власти следует ждать спасения. Основы культуры – такого рода, что их не могут заложить или поддерживать общественные организмы как таковые, будь то народы, государства, Церкви, школы, партии или ассоциации. Если что-то для этого необходимо, то – внутреннее очищение, достижение которого дело самого индивидуума. Духовный habitus людей должен измениться.

Нынешний мир далеко зашел по пути всеобщего отрицания абсолютных этических норм. Вряд ли живет он в убежденном различении добра и зла. Кризис, в котором пребывает культура, он склонен оценивать исключительно как борьбу противоположных тенденций, как борьбу за власть, которую враги оспаривают друг у друга. И все-таки возможность надежды лежит единственно лишь в признании того, что в этой борьбе действия будут классифицироваться в соответствии с принципом абсолютного добра и абсолютного зла. Отсюда следует, что спасение не может заключаться в победе одного государства, одного народа, одной расы, одного класса. Людское чувство ответственности опустится до самого низкого уровня, если нормы, побуждающие нас принимать или отвергать, будут подчиняться цели, которая основывается на эгоизме.

Дилемма, перед которой ставит нас время, с каждым днем становится все более настоятельной. Взглянем еще раз на мир во всей его политической неразберихе. Повсюду серьезные неурядицы, которые требуют немедленного разрешения и относительно которых любой непредвзятый наблюдатель должен признать, что едва ли можно придумать такое решение, которое не причинит ущерба ничьим обоснованным интересам и не расстроит ничьих справедливых желаний. Вопросы национальных меньшинств, неприемлемые границы, запрет естественного воссоединения, невыносимые экономические условия. Каждое из положений переживается с таким ожесточением, что превращает их во множество очагов, из которых в любое мгновение может вырваться пламя. В каждом из этих очагов определенному праву противостоит другое определенное право. По-видимому, здесь может быть два решения. Одно из них – вооруженное насилие. Другое – урегулирование на основе далеко идущей международной доброжелательности, на основе двустороннего отказа даже от справедливых требований, отказа ради прав и интересов другой стороны, короче, на основе бескорыстия и справедливости.

От этих добродетелей нынешний мир, кажется, отстоит дальше, чем хотел быть на протяжении многих столетий, или по меньшей мере делал вид, что он этого хочет. Даже принципиальное требование международной справедливости и международного блага теперь многие отвергают. Теория необузданной власти Государства заранее оправдывает любого поработителя. Мир остается беззащитным перед угрозой безумия опустошительной войны, которая принесет новое и более страшное одичание.

Общественные силы стараются предотвратить это безмерное зло, трудятся ради достижения согласия и договоренности. В малейшем успехе Лиги Наций, пусть даже Арес встречает его глумливой усмешкой, теперь больше ценности, чем во всяческих галереях воинской славы на суше и на море. Но сил разумного интернационализма все же не хватит, если не произойдут духовные изменения. Как восстановление порядка и общего блага само по себе не может обещать очищения культуры, так же мало следует его ожидать от предотвращения войны средствами международной политики. Новую культуру сможет принести только очистившееся человечество.

Катарсис, очищение – так называли греки состояние духа, которое возникало при созерцании трагедии; безмолвие сердца, растворяющее в себе сострадание и страх, очищение души, которое проистекает из постижения более глубокой сути вещей. Которое снова и всерьез готовит к деяниям долга и принятию своей судьбы. Которое ломает ὕβρις (гюбрис) [высокомерие], как это происходит на сцене, где разыгрывается трагедия50*. Которое освобождает жизнь от бурных аффектов и ведет душу к миру.

Для духовного clearing [очищения], в котором нуждается наше время, нужна будет новая, другая аскеза. Носители новой, очищенной культуры должны быть такими, словно они проснулись с проблеском утра. Они должны будут стряхнуть с себя недобрые сны. Сон души, которая вырвалась из грязи и может упасть туда снова. Сон мозга, бывшего всего лишь спутанной проволокой, сон остекленевшего сердца. Когтей, выросших на пальцах рук, и клыков, которые торчат изо рта. Они должны будут вспомнить, что человек может захотеть не быть хищным зверем.

Новая аскеза должна быть не аскезой отвержения мира ради небесного спасения, но аскезой самообладания и умеренности в том, что касается стремлении к власти и к наслаждениям. Нужно будет чуть приглушить прославление жизни. Нужно вспомнить, что уже Платон описывал занятие мудреца как приуготовление к смерти. Решительная направленность на смерть со стороны ви́дения жизни и чувства жизни приводит к более правильному употреблению жизненных сил.

Новая аскеза должна быть самоотдачей. Во имя того, что можно помыслить как высшее. Этим высшим не может быть ни государство, ни народ, ни класс и ни собственное, личное существование. Счастлив человек, для кого наивысшим будет имя Того, Кто сказал: «Азъ есмь путь и истина и жизнь»^51*.

Если говорить о духовной позиции, необходимой для возрождения культуры, то в политических действиях нынешних дней можно увидеть некоторые указания на нее, однако замутненные, опутанные непомерным пуэрилизмом, заглушаемые воплями заточенного зверя, замаранные обманом и ложью. Молодежи, которая – так или иначе – должна стать носителем культуры на следующем этапе, нельзя отказать в готовности к самоотдаче, в решимости служить и терпеть лишения, совершать поступки и приносить себя в жертву. Но всеобщее ослабление способности к суждению и выкорчевывание моральных норм сбивают ее с пути, препятствуя оценить глубочайшую ценность того дела, служить которому она призвана.

Еще неясно, где именно начнется это столь необходимое духовное очищение. Суждено ли нам пасть еще ниже, чтобы стать еще более дряблыми? Но, быть может, сплочение людей доброй воли по всему миру уже идет, незаметное в бурной сумятице наших дней? Необходимо повторить: воспитание интернационального чувства – еще не все, что здесь требуется. Но крайне важно, чтобы продолжался терпеливый труд пестования душ для лучших времен, как это происходит во многих местах во всем мире, усилиями узких групп единомышленников в тесном кругу – и международных официальных организаций, на религиозной, политической или общекультурной основе. Где бы ни появилось хрупкое растеньице подлинного интернационализма, поддерживайте, поливайте его. Поливайте живой водой собственного национального сознания, если оно действительно чистое. Тем более крепким оно вырастет. Интернациональное чувство, которое уже самим этим словом предполагает сохранение национальностей, но национальностей, которые способны уживаться друг с другом и из разноголосия не делают разногласий; это чувство может стать почвой для новой этики, в которой исчезнет противоречие между коллективизмом и индивидуализмом. Пустая мечта, что наш мир еще будет когда-нибудь столь хорош? – Но и в этом случае мы не должны остаться без этого столь высокого идеала.

Однако, говоря обо всех этих пожеланиях и ожиданиях очищения душ, катарсиса, который был бы неким обращением, раскаянием, возрождением, не противоречим ли мы тому, что считали необходимым отметить в самом начале? – Прежние эпохи, говорили мы тогда, в своем чаянии лучшего общежительства видели спасение в переломе, прозрении, способности образумиться, чтобы тем самым совершить сознательный и скорый поворот к добру. Наше время, напротив, знает, что значительные духовные и социальные перемены совершаются лишь в постепенном развитии, в крайнем случае ускоренные происходящими потрясениями. – И все же мы требуем и ждем поворота, и в определенном смысле поворота назад?

Здесь мы снова стоим перед определенной антиномичностью всех наших суждений. Мы вынуждены признать за предшествующим взглядом долю истины. Поступь культуры должна обладать возможностью обращения и возвращения, и именно тогда, когда это касается признания или нового обретения вечных ценностей, пребывающих вне потока изменения и развития. Именно о таких ценностях и идет речь.

Периоды тяжкого духовного гнета, подобные нынешнему, старым людям переносить легче, чем молодым. Старый человек знает, что он уже в самом конце пути, по которому вместе со всеми нес тяжесть своей эпохи. Он смиренно обозревает то, что было, или казалось, что было, тогда, когда он только взял на себя эту ношу, – и чем это грозит стать теперь. Его вчера и его завтра быстро перетекают друг в друга. Его страхи и заботы становятся понемногу все легче – перед лицом смерти; свою надежду и веру, свою волю и мужество действовать он вручает тем, у кого задача жить все еще стоит перед ними. К ним перейдет трудная обязанность выносить суждение, делать выбор, трудиться, действовать. На них ляжет вся тяжесть ответственности, им будет доступно увидеть будущее.

Пишущий эти страницы принадлежит к тем, чьим преимуществом в их профессиональной деятельности и в их личной жизни является возможность всегда находиться в постоянном соприкосновении с молодежью. И он убежден, что в приспособленности к трудностям жизни нынешнее молодое поколение не уступает своим предшественникам. Ослабление связей, сумятица в мыслях, рассеивание внимания и пустая трата энергии, при которых росло это поколение, не сделали его ни слабым, ни инертным, ни равнодушным. Оно кажется открытым и непредвзятым, непосредственным, падким до наслаждений, но также готовым к лишениям, решительным, мужественным и способным на большие чувства. Его меньше отягощает груз прошлого.

Перед этим молодым поколением стоит задача научиться управлять этим миром так, как именно он хочет, чтобы им управляли, не дать ему погибнуть в его безумии и безрассудстве, возродить его дух.

Примечания

1Mensch und Gesellschaft im Zeitalter des Umbaus [Человек и общество в период перестройки], Leiden, 1935, p. 132.

² Голландцев в Южной Африке во время Англо-бурской войны чрезвычайно изумляло, насколько ярко и образно говорили ополченцы-буры.

3 Charles E. The Invention of Sterility. In: The Frustration of Science, London, 1935.

4 Gorer P. A. Bacterial Warfare. In: The Frustration of Science, London, 1935.

5 Я использую это слово, потому что термин антиинтеллектуальный приобрел чересчур специфический оттенок, здесь же речь идет о некоем общем понятии: «то, что противится самому принципу познания».

6 Для суждения о том, как следует понимать слова Гегеля, что философия передает «ihre Zeit in Gedanken erfaßt» [«свою эпоху, выраженную в мысли»], сошлюсь на: Litt Th. Philosophie und Zeitgeist [Философия и дух времени], где показано, насколько необоснованно приверженцы «философии жизни» ссылаются там на Гегеля.