Осень Средневековья. Homo ludens. Тени завтрашнего дня: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Существенным признаком, присущим каждой настоящей игре – культу, представлению, празднеству, – является то, что к определенному моменту она прекращается. Зрители расходятся по домам, исполнители снимают маски, представление окончилось. И здесь выказывает себя беда нашего времени: его игра во многих случаях не прекращается, и поэтому игра эта ненастоящая. Распространилась далеко зашедшая контаминация игры и серьезности. Обе сферы смешались. В поведении, которое желает казаться серьезным, содержится скрытно и тайно игровой элемент. И напротив, явно признанная игра не в состоянии сохранять свой истинно игровой характер из-за чрезмерной технической оснащенности и из-за того, что ее принимают слишком всерьез. Она теряет неотъемлемые качества выхваченности из жизни, непринужденности и веселья.

Нечто от такого рода контаминации, насколько мы можем заглянуть в прошлое, всегда наличествовало в культуре. Суть противоположности игра – и серьезность теряется в недосягаемых тайнах психологии животных. И все же сомнительная привилегия нынешней западной цивилизации – в столь высокой степени культивировать смешение жизненных сфер. Бесчисленное множество людей, образованных и необразованных, навсегда сохраняют черты игрового поведения, отношения к жизни, свойственного подросткам. Выше мы уже вскользь говорили о широко распространенном состоянии духа, которое могло бы быть названо перманентно пубертатным периодом. Оно характеризуется неспособностью чувствовать, что уместно и что неуместно, недостаточной самооценкой, недостатком уважения к другим людям и мнениям, чрезмерным сосредоточением на собственной личности. Всеобщее ослабление способности суждения и потребности в критике создает почву для этого. Массы чувствуют себя как нельзя лучше в состоянии полудобровольного оглупления. Из-за того что тормоза нравственных убеждений заметно ослабли, такое состояние может стать в любой момент чрезвычайно опасным.

Странно и тревожно, что возникновению такого состояния духа способствует не только низкая потребность в наличии собственного суждения, нивелирующее воздействие организации на те или иные группы, с уже разжеванным и переваренным набором мнений и постоянно находящимися под рукой средствами их широкого распространения; такому состоянию духа дает толчок и обильную пищу также и поразительный расцвет техники. Человек окружен миром чудес, буквально как дитя, дитя из волшебной сказки. Он может путешествовать по воздуху, разговаривать с кем-нибудь в другом полушарии, лакомиться из автомата, любую часть света доставить себе на дом с помощью радио. Он нажимает на кнопку, и жизнь подступает к нему вплотную. Но делает ли его такая жизнь взрослым? Совсем напротив. Мир стал для него игрушкой. И что удивительного, если он ведет себя в нем как ребенок?

Отмечая контаминацию игры и серьезности в нынешней жизни, мы касаемся глубоких вопросов, которые не могут быть здесь подробно исследованы. С одной стороны, это явление предстает как не вполне серьезное отношение к работе, долгу, судьбе и жизни вообще, с другой – как склонность придавать высокую серьезность занятиям, которые, по здравому разумению, должны были бы считаться пустыми, ребяческими, а также – обращаться с действительно важными вещами, как диктуют инстинкты игры и прибегая к чисто игровым жестам. Политические выступления руководящих лиц, не заслуживающие иного названия, чем злостные мальчишеские выходки, вовсе не редкость.

Нелишне было бы проследить, как в разных языках слова для обозначения игры то и дело переходят в сферу серьезного. Прежде всего американский английский представляет собой богатую почву для такого исследования. «Журналист говорит о своей профессии как о the newspaper game [газетной игре]. Политик, будучи по натуре человеком честным, но, раз уж взялся за гуж, сделавшийся причастным к коррупции, приводит в свое оправдание, что он had to play the game [вынужден был играть в эту игру]. Таможенного чиновника упрашивают посмотреть сквозь пальцы на нарушение Prohibition Law44* [Сухого закона] словами: be a good sport 27. – Ясно, что перед нами нечто большее, чем вопрос словоупотребления. Речь идет о далеко идущем смещении морально-психологического характера. Х. Дж. Уэллс в одном из своих романов описал, как глубоко сидела в ирландцах, даже во время восстания за независимость, стихия fun [забавного].

Для полусерьезного жизненного поведения и состояния духа характерно распространенное употребление словечка слоган. Американцы в недавнем прошлом (в Murray’s Dictionary45* оно еще не попало) придали старому шотландско-ирландскому слову, обозначавшему боевой и сзывающий клич клана, значение политического призыва или лозунга в предвыборной борьбе. Слоган, можно сказать, это некое партийное изречение, о котором сами его применяющие прекрасно знают, что оно верно только отчасти и необходимо, чтобы обеспечить победу партии на выборах. Это чисто игровая фигура.

Англосаксонские народы, с их высокоразвитым игровым инстинктом, обладают тем преимуществом, что они в состоянии воспринимать в своих действиях элемент fun & game [игры и забавы]. Не всякий народ обладает этим достоинством. Как латинским, так и славянским и континентальным германским народам временами, кажется, не хватает этой способности. Что такое, вообще говоря, Blut und Boden [Кровь и почва] как не слоган? Изречение, которое своей внушающей образностью hinwegtäuscht [затушевывает] и изъяны своего логического обоснования, и опасности своего практического применения. Слоган, который не распознается как таковой, но принимается вплоть до официального и научного словоупотребления, делается, конечно, вдвойне опасным.

Слоган вполне на месте в сфере рекламы, коммерческой или политической. Вся политическая пропаганда более или менее тяготеет к нему, особенно если она официально организована. Вся суть рекламы, этого гипертрофированного продукта новейшего времени, основана на прилагаемом ко всему полусерьезном подходе, для развитых культур характерном. Возможно, мы должны подходить к ней как к возрастному явлению. Пуэрилизм – вполне подходящее слово для этого.

Полусерьезное отношение ко всему, что стало всеобщим, вместе с тем объясняет наличие тесного контакта между героизмом и пуэрилизмом. С момента, когда провозглашается лозунг «Будем героями!», начинается большая игра. Эта игра могла быть благородной, если она протекала полностью в сфере поединка эфебов и Олимпиады. Но пока она разыгрывается как политическая кампания, в парадах и всенародной муштре, в хриплых призывах ораторов, в продиктованных властью газетных статьях, и вместе с тем считает себя преисполненной высокой серьезности – это и вправду не что иное, как пуэрилизм.

Для философии Государства, или философии жизни, которая от высказывания критических суждений уходит к высказываниям, распространяющимся на действительность и насущные интересы, вся сфера современного пуэрилизма, с его слоганами, парадами и бессмысленными состязаниями, – стихия, в которой безбедно процветает она сама и в которой может пышно произрастать власть, которой она служит. Ведь ее ни в коей мере не беспокоит, что массовый инстинкт, на котором она спекулирует, не подвержен проверке путем вынесения независимого суждения. Она нисколько не желает независимого суждения, ибо оно есть порождение познающего духа. Она не беспокоится о том, что с отказом от суждения понятие ответственности сводится к расплывчатому чувству связи с делом, требующим проявления преданности.

Смешение игры и серьезности, которое лежит в основе всего того, что мы объединяем под именем пуэрилизма, без сомнения, является одним из важнейших признаков недуга нашего времени. Остается вопрос, до какой степени пуэрилизм связан с другой чертой современной жизни – с особым почитанием юности. Оба эти явления нельзя ни в коем случае смешивать. В пуэрилизме нет возраста, ему подвержен и стар и млад. Особое почитание молодежи, которое на первый взгляд является показателем свежести сил, может рассматриваться и как старческое явление, как отречение в пользу несовершеннолетних наследников. Большинство цветущих культур, впрочем, любили и уважали молодежь, но не льстили ей и не восхваляли ее и всегда требовали от нее послушания и почтительного отношения к старшим. Типично декадентскими и пуэрилистскими являлись теперь уже исчезнувшие движения, называвшие себя футуризмом. Но вряд ли можно сказать, что в их появлении виновата была молодежь²⁸.

XVII. Суеверия

Возрождение суеверий вполне подходит времени, склонному отказаться от норм познания и суждения ради воли к жизни. Суеверия, будучи всегда тревожащими и навязчивыми, обладают тем свойством, что в периоды сильного духовного беспокойства и замешательства они вновь входят в моду. Временами они обретают некую привлекательность. Они приятно бередят нашу фантазию и утешают нас в нашей ограниченности знания и понимания.

Здесь не место рассматривать все формы нынешних суеверий. Укажем лишь на две их разновидности. Первая принадлежит к суеверным представлениям, избежать которых в состоянии лишь немногие: страх искушать судьбу. Этот страх глубоко присущ человеку, возможно, его следует назвать некой потаенной верой. Многие ли из нас не постучат по дереву, подстраховываясь своим «Тьфу-тьфу, чтоб не сглазить!», хотя, безусловно, считают, что они в это не верят? Здесь кроется причина того, что всякая новая опасность влечет за собой новый вид суеверия. Когда автомобиль считался еще весьма ненадежным, то у заднего стекла вешали какой-нибудь талисман. Теперь их почти не встретишь. Зато одна из наиболее известных в мире компаний воздушных сообщений требует, или еще недавно требовала, от пилотов – помимо экзамена, медицинского обследования и тестирования – также предъявления гороскопа. Само по себе вполне понятно, что авиация, с ее резко повышенной опасностью, ощущает потребность в психологической защищенности. Но не может не внушать опасений, что крупная официальная корпорация ратует таким образом за возрождение астрологии. Суеверие, претендующее на то, чтобы считаться наукой, вносит гораздо более серьезную путаницу в понятия, чем суеверие, которое коренится в простых народных обычаях. Верят, что гороскоп содержит некие точные данные, тогда как на самом деле гороскоп, если допустить, что он вообще хоть что-нибудь значит, не может быть более точным, чем описание примет в паспорте.

Наиболее распространенная и гораздо более пагубная форма нынешних суеверий лежит не в постоянной готовности допущения таинственных взаимосвязей²⁹ и не в обращении к той или иной псевдонауке, но полностью в сфере чисто рационального мышления и доверия к подлинной науке и технике. Такова вера в целесообразность современных войн и их средств.

Без сомнения, был долгий период, когда войне придавали довольно высокую степень целесообразности. Восточному царству далекой древности, которое истребляло своих врагов, не требовалось беспокоиться о том, что Переднюю Азию это могло в конце концов превратить в пустыню. Европейская история также знает определенное число оборонительных войн и некоторые наступательные, которые, без сомнения, могут быть названы целесообразными. Но гораздо большее их число лишь с большим трудом можно было бы подвести под понятие целесообразности. Вспомним Столетнюю войну, войны Людовика XIV, наполеоновские войны, целесообразность которых была сведена на нет Лейпцигом и Ватерлоо46*. Почти во всех этих случаях целесообразность ограничивается непосредственным результатом. Конечные цели войны: мир и безопасность – всегда являются результатом, собственно, не самих военных действий, а истощения сил.

По мере того как оружие становится все более эффективным и страны, которые могут вести войну, в интересах собственного существования все более вынуждены поддерживать мирные взаимоотношения, целесообразность войны снижается. Переход от наемной армии к призыву и всеобщей воинской повинности означает гигантский шаг в сторону нецелесообразности войн. Ведь тогда потери в живой силе значительно возрастают. С появлением огнестрельного оружия положение снова меняется. Можно сказать, что начиная с этого момента и вплоть до конца XIX в. целесообразность войн повышалась. Но с постоянно возрастающей силой взрывчатых веществ она вновь резко снижается. Ибо не только конечный итог потерь будет настолько велик, что для обеих сторон, победителей и побежденных, исчезает всякий полезный эффект, но уже в ходе самой военной кампании, если с обеих сторон участвуют до некоторой степени равные силы, затраты и потери перевешивают непосредственный выигрыш. Всякое военное средство обладает определенной эффективностью до тех пор, пока его нет у противника, и не дольше. Это касается как взрывчатых материалов, так и всех прочих чудес, созданных для ведения войн, будь то железобетонные сооружения, подводные лодки, авиация и радиоприборы. Всякий успех, которого они добиваются, только кажущийся, и значение его кратковременно, а то и вовсе ничтожно. Разве гигантские броненосцы времен Мировой войны не были всего лишь амулетом на шее Британии? К чему привело героическое мужество, потеря множества юных жизней, а также надругательства над правами и жестокости подводной войны, как не к затягиванию всей этой бойни!

Современной войны мир больше не вынесет. Она его искалечит. Она не принесет умиротворения. Ибо дух народов настолько задействован и к тому же настолько отравлен, что всякая война оставит после себя невыразимо возросшую меру ненависти. Конечные результаты Мировой войны могли быть почти продиктованы победителями. Мудрость государственных мужей была собрана воедино. И что она породила? Право резать по живому – и новые осложнения, еще более неразрешимые, чем раньше; бремя нищеты и одичание в будущем! Легко нам поносить глупость Версаля. Можно подумать, что победа другой стороны принесла бы с собой более мудрых людей и более разумные действия!

Все это означает – сеять зубы дракона. Создают с помощью высших достижений науки и техники и, затрачивая все средства, сухопутные, морские и воздушные силы, страстно надеются (во всяком случае, большинство), что все это не понадобится. С точки зрения целесообразности это называется «выкрасить – и выбросить».

Продолжающаяся вера в целесообразность войны – в самом буквальном смысле суеверие, пережиток прошлых периодов культуры. Возможно ли, чтобы такой человек, как Освальд Шпенглер, в сочинении Jahre der Entscheidung [Годы решения], строил свои фантазии на суеверии! Что за беспочвенная романтическая иллюзия – эти его Цезари с их героическими отрядами профессиональных солдат! Как будто современный мир, если его вынудит необходимость, стал бы ограничивать себя в использовании всех своих сил и средств!

Перед моим взором снова встают увиденные мною на стенах и хижинах при входе в одну китайскую деревеньку полоски красной бумаги с изречениями, которые должны были оберегать от всяких злосчастий. Чувство безопасности – вот что, без сомнения, несли они жителям. Да и что такое безопасность, как не чувство? – А как практично, как дешево! И насколько целесообразнее, чем наши миллиардные расходы, которые никакого чувства безопасности не приносят. И почему мы называем первое суеверием, а второе политической осмотрительностью?

Вышеизложенное не следует понимать как призыв к одностороннему разоружению. Если ты не один в лодке, то приходится плыть вместе со всеми. Единственно, что здесь утверждается, – это что вера в средства, непригодность которых совершенно очевидна, не заслуживает иного наименования, кроме как суеверие. Только тупоумный мир живет такой верой. Сравнение с лодкой вполне уместно: лодкой, в которой сидят все народы, чтобы вместе пойти ко дну – или вместе плыть дальше.

XVIII. Эстетическая выразительность при отходе от разума и природы

В начале длинной чреды симптомов кризиса мы ставили научную мысль, которая, как кажется, отказалась от обращения к разуму и наглядности и находит средства выражения только в математических формулах. В заключение – обратимся к искусству. Оно также вот уже полстолетия во все возрастающей степени отходит от разума. Не то же ли это развитие, что и в науке?

Поэтическому искусству всех времен, даже когда оно достигает вершин вдохновения, всегда присуща разумная связность. И если его сущностью является воплощение красоты, это выражается все же посредством слов, то есть как мысль; ибо даже представление, внушаемое одним-единственным словом, есть мысль. Инструментом поэта являются логические средства речи. Как бы высоко ни взлетало воображение, канва стихотворения остается логически выраженной мыслью. Ведические гимны, Пиндар, Данте, поэзия глубочайшей мистики и проникновеннейшая лирика миннезингеров не лишены схем, поддающихся логическому и грамматическому анализу. Даже неопределенность китайской поэзии, насколько я понимаю, не лишена этой связи.

Есть эпохи, в которые рациональное содержание поэзии особенно высоко. Такой эпохой было XVII столетие во Франции. Расин в этом отношении может считаться вершиной. Если взять французский классицизм в качестве исходного пункта и проследить линию соотношения поэзии и разума, мы увидим, что на протяжении почти всего XVIII столетия, вплоть до возникновения романтизма, соотношение это мало меняется. Новое пылкое вдохновение вызывает в нем уже значительные колебания. Доля а- и ир-рациональной поэзии возрастает. Тем не менее на протяжении большей части XIX столетия поэзия в основном сохраняет рационально связную форму выражения, и читатель, даже не обладающий поэтическим чутьем, опираясь на свое знание языка и системы понятий, может воспринимать, по крайней мере, формальную конструкцию стихотворения. И лишь в самом конце XIX столетия появляется поэзия, сознательно порывающая связи с рациональным. Крупные поэты исключают из своей поэзии критерий логической постижимости. Вопрос не в том, означает продолжающийся отход от разума возвышение и облагораживание поэзии – или нет. Вполне возможно, что поэзия тем самым в более высокой степени, чем раньше, выполняет свою важнейшую функцию: приблизиться к сути вещей посредством духовного постижения. Здесь мы лишь констатируем факт, что она движется прочь от разума. Рильке или Поль Валери для человека, нечувствительного к поэзии, гораздо менее доступны, чем были Гёте или Байрон для своих современников.

Отказу поэтического искусства от рацио соответствует отход изобразительных искусств от зримых форм окружающей действительности. Принцип ars imitatur naturam [искусство подражает природе], с тех пор как он был сформулирован Аристотелем, оставался неколебимым на протяжении многих столетий. Стилизация, орнаментальная или монументальная проработка фигур не отменяли его, даже если они порою, казалось бы, и допускали некоторые нарушения. Впрочем, это изречение вовсе не означало копирования наблюдаемого в природе. Его суть много шире: искусство следует природе, делает то, что делает природа, а именно – создает формы30. Но совершенная передача зримой действительности всегда оставалась идеалом, к которому с благоговением стремились приблизиться. При создании пластического изображения подчинение природе означало в определенном смысле подчинение разуму, поскольку именно с помощью разума человек интерпретирует свое окружение, делает его проницаемым. Поэтому не случайно, что то же столетие, которое воплотило определенный максимум связи между разумом и поэзией, ушло особенно далеко также и в достижении связи искусства с природой, в данном случае дальше всего у голландцев.

В XVIII веке линия реализма в пластических искусствах почти равнозначна линии рациональности в поэзии. Романтизм приносит лишь, по видимости, крупные изменения. Ибо перенесение сюжета из повседневной реальности в сферу фантазии вовсе не означает освобождения от богатства форм зримой действительности. Делакруа и прерафаэлиты передают свои образы фигуративным языком живописного реализма, то есть посредством изображения вещей, наблюдаемых в зримой действительности. Импрессионизм также ни в коей мере не теряет связи с формами, которые видит глаз и которые мы знаем по имени. Он означает всего лишь иной способ достижения эффекта, хотя в нем уже налицо меньшая привязанность к инвентаризации действительности. Столь же мало уводят с прежнего пути и новые требования стилизации и монументальности. Лишь там, где художник пытается создавать формы, которые глаз практически не наблюдает в зримой действительности, происходит разграничение. Вполне возможно, что отдельные образы все еще заимствуются из природы, но располагаются так, что целое более не соответствует логически выверенному переживанию действительности. Инициатором этой фазы в изобразительном искусстве следует рассматривать, как мне кажется, в особенности Одилона Редона. Яркие черты, ведущие к этому направлению, заметны уже у Гойи. Выраженные таким образом элементы формы мы могли бы назвать сновидческими. Гений Гойи был в состоянии выразить недоступное зрению все-таки на языке естественных форм. Позднейшие художники более этого не могут или же не хотят.

Линия, связывающая Гойю с Одилоном Редоном, продолжается дальше и проходит через Кандинского и Мондриана. Из наделяемых формами образов они полностью исключают естественные объекты, предметы-наделенные-формой. Тем самым живопись отказывается от всякой связи с обычными средствами познания. Понятие образ теряет свой смысл.

Из-за недостатка специальных знаний я должен оставить открытым вопрос о том, представляет ли линия, ведущая от Вагнера к атональной музыке, третий подобный шаг в культуре, такой же, как оба уже рассмотренные явления.