Осень Средневековья. Homo ludens. Тени завтрашнего дня: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Постепенно героический идеал в какой-то мере расчленился на театральный, историко-политический, философско-литературный и поэтически-фантастический.

На протяжении всего XIX столетия представление о героическом было лишь в очень ограниченной степени предметом imitatio, примером для подражания. Призыв «Будь, как он!», громко звучавший в рыцарском идеале, значил все меньше и меньше, по мере того как образ героя все больше и больше становился продуктом исторического погружения в далекое прошлое. Германский образ героя вышел из рук профессоров, которые сделали общедоступными древнюю поэзию и историю, вовсе не избирая для себя Зигфрида и Хагена36* моделью жизнеустройства. Дух XIX столетия, как он выразился в утилитаризме, гражданской и экономической свободе, демократии и либерализме, не слишком был склонен к установлению сверхчеловеческих норм. Тем не менее идея героизма получает дальнейшее развитие, а именно в англосаксонской форме.

Буря, вызванная Байроном, уже улеглась, когда взялся за перо Эмерсон. Героизм у него означает лишь в незначительной степени реакцию на дух времени. Это просвещенный, изящный, оптимистический идеал, который прекрасно сочетается с понятиями гуманности и прогресса. В большей степени сопротивление звучало у Карлайла, но и у него сильный акцент на этическом и на культурных ценностях лишает образ героя черт грубой жестокости и безудержного стремления вперед, невзирая ни на какие препятствия. Его hero-worship [преклонение перед героями] в сущности едва ли можно назвать страстной проповедью или возведением культа. В англосаксонском искусстве жизни, в духе Раскина и Россетти, вполне находилось место для героического идеала, который смещался на определенное расстояние от требований практической жизни в сферу высокой культуры.

Якоб Буркхардт, который недостатки своего века видел глубже и отвергал резче, чем кто-либо другой, в своей концепции ренессансного человека странным образом не употреблял термины героический и героизм. Он дал новое видение величия человека, добавив черты страстности к понятию гения у романтиков. Восхищение Буркхардта бурной активностью личности и надменной уверенностью в выборе своего жизненного пути шло вразрез со всеми идеалами демократии и либерализма. Но он никому не предлагал это как мораль или политическую программу. Он занимал позицию высокомерного пренебрежения, с которым одинокий индивидуалист относится к проявлениям общественной жизни своего времени. Буркхардт, при всем своем почитании энергического, был мыслителем слишком эстетического склада, чтобы создать современный идеал практического героизма. И вместе с тем он был слишком критичен, чтобы отвести место мифологически-культовому элементу, неразрывно связанному с понятием героизма. В своем труде Weltgeschichtliche Betrachtungen [Рассуждения о всемирной истории] он, говоря о historischen Größe [историческом величии], постоянно употребляет обозначение das große Individuum [великая личность] и никогда не обращается к терминологии героического.

Но в одном пункте он идет навстречу современному представлению об этом понятии: он фактически признает за великой личностью, в соответствии с образом, созданным для Ренессанса, Dispensation vom Sittengesetz [освобождение от нравственного закона], не прибегая, однако, ни к какой философской интерпретации.

Ницше, ученик Буркхардта, развивал свои представления о высших человеческих ценностях, исходя из совсем других духовных осложнений, чем те, которые когда-либо тревожили безмятежно созерцательный ум его учителя. Сполна испытав отчаяние утраты ценности жизни, Ницше приходит к провозглашению своего идеала героического, возрождая его в сфере, в которой дух оставляет далеко позади себя все, что зовется государственным порядком и общественными отношениями, – это идея фантастического провидца, для поэтов и мудрецов, а не для государственных деятелей и министров.

Есть нечто трагическое в том, что вырождение героического идеала началось с поверхностной моды на философию Ницше, охватившей широкие круги около 1890 г. Образ поэта-философа, порожденный отчаянием, стал достоянием улицы, прежде чем проник в высокие залы чистого мышления. Средний глупец конца столетия разглагольствовал о сверхчеловеке, словно Übermensch был его старшим братом. Неуместная вульгаризация идей Ницше, несомненно, положила начало направлению мыслей, который теперь превозносит героизм до уровня лозунга и программы.

Понятие героического претерпело тем самым обескураживающее превращение: оно лишилось своего глубинного смысла. Почетное имя героя, хотя риторически оно порой давалось живущим, в основе своей всегда оставалось тем, что приличествовало лишь умершим, так же как имя святого. Это цена благодарности, которую умершим воздавали живые. Солдат шел в бой не для того, чтобы стать героем, но чтобы исполнить свой долг.

С появлением различных форм despotisme populaire[52] героическое стало лозунгом. Героизм стал пунктом программы, он даже хочет, чтобы его считали новой моралью, если столь многие полагают, что старая больше не применима или что она вообще уже не нужна. Было бы глупо безоглядно отрицать ценность этого чувства. Однако необходимо проверить его подлинность и содержание.

Восхищение героическим – наиболее убедительный признак того большого поворота от знания и постижения к непосредственному переживанию и опыту, который может быть назван сущностью культурного кризиса. Прославление действия как такового, усыпление способности к критике с помощью сильных возбудителей воли, заволакивание идеи красивой иллюзией – все они вступают в игру в новом культе героя, оставаясь, однако, качествами, которые для искреннего сторонника антиноэтического отношения к жизни представляют собой не более чем некие дополнительные оправдания героизма.

Позитивную ценность такого героического поведения, систематически взращиваемого властью во имя Государства, не следует недооценивать. Поскольку героизм означает повышенное личное сознание призванности не щадя сил, вплоть до самопожертвования, действовать ради общего дела, – это готовность, которая может потребоваться в любое время. К тому же, без сомнения, поэтическое содержание, присущее понятию «героизм», обладает высокой ценностью. Оно поддерживает в действующем индивиде такое состояние напряженности и экзальтации, с которыми совершаются подвиги.

Не подлежит сомнению, что современная техника, сделав жизнь и передвижение намного безопаснее, при этом вообще резко повысила уровень повседневного проявления мужества. Как бы ужаснулся Гораций – воспевший плавание на корабле как дерзкий вызов судьбе^37*, – увидев самолет или подводную лодку! С ростом технических возможностей возросла и готовность людей без колебаний подвергать себя грозящей опасности. Безусловно, существует связь между появлением летательных аппаратов и распространением героического идеала. Область, где этот последний воплощается в наиболее чистом виде, не вызывает ни малейших сомнений: там, где о нем не говорят, то есть в повседневной деятельности авиаторов и мореплавателей.

Героизм переступает границы. В нашем мире время от времени нужно переступать границы. И мы вновь оказываемся на рубеже, где наше суждение будет определяться как антиномия. Никто не может хотеть, чтобы наша жизнь во всех отношениях продолжала плестись по пути, на который ее толкнули несовершенные законы и еще более несовершенные нормы морали. Без вмешательства героического не было бы ни Собора в Никее, ни устранения Меровингов, ни завоевания и становления Англии, ни Реформации, ни восстания против Испании, ни свободной Америки38*. Все дело в том, кто именно вмешивается, как и во имя чего. Прибегая к языку медицины, можно сказать, что наше время действительно нуждается в героическом снадобье – при условии, что его применит настоящий врач и подобающим образом.

Однако эта метафора вынуждает взглянуть на героизм и с другой стороны. Время нуждается в тонизирующем средстве из-за своей слабости. Восхваление героизма само по себе уже явление кризиса. Это означает, что понятия служения, общего дела и исполнения долга более не обладают достаточной силой, чтобы привести в действие энергию общества. Она должна быть усилена, как бы с помощью рупора. Она должна быть раздута, быть может, надута.

Но кем, ради чего и как? – Цена политического героизма определяется чистотой цели и тем, как именно он проявляется. Если он заслуживает ассоциаций с Фермопилами и Нибелунгами, тогда он должен быть противопоставлен всему тому, что следует назвать истерической взвинченностью, бахвальством, варварской спесью, дрессурой, парадностью и тщеславием. Всему, что является самообманом, намеренным утрированием, ложью и одурачиванием. Не будем забывать, что сила наиболее чистой формулы героизма, а именно рыцарского идеала Средневековья, заключалась именно в ограничении допустимых средств и строгом, формально закрепленном кодексе чести.

Эра рекламы не знает ограничения в средствах. Реклама перегружает всякое сообщение столь обильной дозой внушения, какую только это сообщение в состоянии выдержать. Она навязывает свои посулы публике как догматические истины, донельзя нагруженные чувствами отвращения и восхищения. У одних – лозунг, у других – политический термин: расовая теория, большевизм или что бы там ни было, – по собаке и палка. Нынешняя политическая публицистика поставляет на рынок в основном палки, чтобы бить ими собак, и взращивает в своих клиентах манию, что собаки – повсюду.

Нынешний героизм-руки-и-рубашки39* на практике часто означает не многим более, чем примитивное упрочение чувства мы. Определенный субъект мы и наши, называемый партией, арендовал героизм и наделил им тех, кто этой партии служит. В социологическом аспекте подобные упрочения чувства мы далеко не маловажны. Они обнаруживаются во все времена и у всех народов в форме обрядов, танцев, кличей, песен, эмблем и т. д. Если наше время действительно отказалось от потребности логически понимать и определять свои собственные поступки, тогда совершенно естественно, что оно возвращается к примитивным методам единения душ и сердец.

Но одна опасность остается всегда связанной с последствиями антиноэтической теории жизни. Примат жизни перед познанием вынуждает вместе с нормами познания предать забвению также нормы морали. Если власть проповедует насилие, тогда слово берут насильники. Люди сами отказали себе в праве защищаться от них. Поэтому те сочтут себя принципиально оправданными, прибегая к крайним формам жестокости и бесчеловечности. В качестве исполнителей этих героических дел с превеликим удовольствием устремятся к ним элементы, находящие в насилии удовлетворение своих патологических или животных инстинктов. И только строгая военная власть, вероятно, сможет удержать их в известных границах. – В фанатизме народного движения они станут подручными палачей, вершителей смерти.

XVI. Пуэрилизм

Платон в одном из высказываний, глубина которого выходит за рамки нашего круга понятий, отозвался о людях как об игрушках богов. В наши дни можно было бы сказать, что скорее люди используют мир как игрушку. И хотя эта мысль не претендует на особую глубину, все же она заслуживает не только легкого вздоха.

Пуэрилизм^40* – так назвали бы мы состояние общества, поведение которого соответствует поведению несовершеннолетних в большей степени, чем, казалось бы, позволяет уровень его способности судить о вещах; общества, которое, вместо того чтобы доводить подростка до взрослого состояния, приспосабливает свое собственное поведение к поведению подростков. Термин не имеет ничего общего с понятием инфантилизма в психоанализе. Он основан на вполне очевидных наблюдениях и констатациях историко-культурного и социологического характера. Никаких психологических гипотез связывать с ним мы не будем.

Примеров нынешних обычаев, для которых напрашивается квалификация пуэрилизма, сколько угодно. Нормандия совершает свой первый рейс и возвращается после триумфального плавания, получив голубую ленту41*. Благородное состязание наций, чудесное достижение техники! Кораблестроители, судоходные компании и специалисты по транспортным сообщениям едины в том, что практические соображения говорят против гигантских судов. Зимой Нормандия плавать не может: это не окупается. Таким образом, мы возвращаемся к практике мореплавания раннего Средневековья: тогда плавали также только в летнее полугодие. Отвратная роскошь, каким шиком она ни блистала бы, предстает издевкой сердцу каждого моряка, и в более благочестивые времена ее сочли бы вызовом небесам. Пассажиры терпеливо сносят дрожание под ногами все четверо суток до самого конца плавания. Никто из тех, у кого есть хоть какой-то интерес к современной культуре, не захочет или не сможет отделаться от впечатляющего, даже возвышающего воздействия этого напоказ выставленного умения. В гигантские размеры красота входит по праву – красота пирамиды. Красота заключена и в тончайшей внутренней целесообразности. Но творческий дух, который все это создал, не был причастен вечности или величию. Все то, чего достиг здесь человек в строго рассчитанном овладении природой, поставлено на службу пустой, тщеславной игре, которая не имеет ничего общего с культурой или мудростью и даже лишена высоких ценностей игры, ибо она не желает считаться игрою.

Или возьмем другую игру, проходящую на полном серьезе, когда то там, то здесь, из-за надуманных конфликтов в результате партийных интриг, происходят падения министерств; игру, которая некоторым крупным странам на самом деле мешает очистить и укрепить их систему правления, опутанную правилами парламентаризма, истинную суть которого они никогда не могли постигнуть. Или вспомним о переименовании больших старых городов в честь национальных величин наших дней, умерших и даже еще живущих, – Горький и Сталин.

Укажем попутно на дух парадов и маршей, который завладел миром. Мобилизуются сотни тысяч; самая большая площадь оказывается недостаточно велика, вся нация выстраивается в шеренгу, как оловянные солдатики, в одной позе. Даже сторонний зритель не может не подпасть под воздействие подобного зрелища. Оно кажется величественным, кажется мощным. – Но это всего лишь ребячество. Пустая форма создает иллюзию полноценного содержания. Кто способен задумываться, знает, что все это не имеет никакой ценности. Ни малейшей. И выдает лишь, насколько тесно смыкается всенародный героизм руки и рубашки – с всеобщим пуэрилизмом.

Страна, где национальный пуэрилизм можно в совершенстве изучить во всех его формах, от самых невинных, и даже привлекательных, до преступных, – это Соединенные Штаты. Следует только остерегаться, чтобы не стать этаким Нюрксом42*. Ибо Америка – действительно более молодая и более ребячливая, чем Европа. Однако многое, что у нас сочли бы ребячливым, там – наивно ребяческое; а вправду наивное защищает от всякого упрека в пуэрилизме. Да и сами американцы уже больше не закрывают глаза на крайности своего ребячества. Они подарили самим себе Бэббитта43*.

Пуэрилизм выражает себя двояким образом: в одних видах деятельности, которые рассматриваются как серьезные и значительные, однако полностью пронизаны игровым элементом, – вроде тех, которых мы уже здесь касались; и в других, которые рассматриваются как игра, но из-за способа осуществления теряют свой игровой характер. К этим последним относятся разные виды любительства и коллективные или интеллектуальные игры, важность которых признается на международном уровне, – с конгрессами, газетными рубриками, специалистами-профессионалами, учебниками и теориями. Разумеется, их нельзя ставить в один ряд с тем особенно явственным, но поверхностным симптомом всеобщего пуэрилизма, так называемым craze [повальным увлечением], мгновенно охватывающим весь мир, как несколько лет назад случилось с кроссвордами.

Ясно, что к только что названным любительским увлечениям и коллективным играм не следует причислять современный спорт. Телесные упражнения, охота и состязания – пожалуй, преимущественно юношеские занятия в человеческом обществе, но это целительная и благотворная юность. Без состязания нет культуры. То, что наше время в спорте и спортивных состязаниях нашло новую международную форму удовлетворения древней, великой агональной потребности, – возможно, один из элементов, способных внести наибольший вклад в поддержание культуры. Современный спорт в немалой степени подарок Англии миру. Подарок, с которым мир научился обходиться лучше, чем с прочими, которые дала ему Англия, а именно с парламентской формой правления и судебным разбирательством с участием присяжных. Новый культ физической силы, ловкости и отваги – для мужчин и для женщин – сам по себе, без сомнения, должен рассматриваться как позитивный культурный фактор высочайшей ценности. Спорт является источником жизненной силы и жизнерадостности, гармонии и порядка, которые суть драгоценнейшие элементы культуры.

Сказанное не значит, что также и в спортивную жизнь нынешний пуэрилизм не проникает многими способами. Он проявляется, как только проведение спортивных соревнований – в некоторых американских университетах – принимает формы, которые в людях оттесняют духовное начало на задний план. Он угрожает прокрасться в спортивную жизнь вместе с ее чрезмерной организацией и с чрезмерным значением, которое получают новости спорта в газетах, да и сами спортивные газеты, представляющие для многих их духовную пищу. Он проявляется особенно ярко там, где честный характер спортивного состязания разбивается о национальные или прочие страсти. Спорт вообще обладает способностью временно оттеснять на задний план даже самые сильные национальные антипатии. Известно, однако, что не всегда удается возвыситься над жаждой собственной славы, например, в тех случаях, когда спортивный судья из страха перед бурными протестами публики уже не в состоянии сохранять объективность. С обострением национального чувства возможность подобного перерождения возрастает. Не уметь проигрывать всегда по праву считалось особенностью подросткового возраста. Когда целая нация не умеет проигрывать, она тоже не заслуживает иного эпитета.

Если нынешней культуре действительно следует приписывать высокую степень пуэрилизма, то возникает вопрос, отличается ли она в этом от прошлых культурных периодов и насколько неблагоприятно нынешнее положение. Несложно было бы показать, что и в прошлом общество во многих отношениях, постоянно или время от времени, вело себя как то свойственно несовершеннолетним. Но, по всей видимости, это будет различие между прежней глупостью и нынешней подростковостью.

В первоначальных фазах культуры значительная часть общественной жизни совершается в игровой форме, то есть в предписанных для определенного времени рамках человеческого поведения на основе добровольно принятых норм, в сплачивающей и замкнутой форме26. Стилизованное представление временно занимает место прямого стремления к пользе или желания получить удовлетворение. Если речь идет о священной игре, такое действо становится культом или обрядом. И даже если это кровавые обряды или единоборства, участие в них тем не менее остается игрой. Она протекает в ограниченном временем и местом игровом пространстве: освященном месте, на поле битвы, на праздничной площади. Внутри этих границ обычная жизнь временно исключается. Действительность вне игрового пространства забывается, люди предаются общей для всех иллюзии, свободное суждение устраняется. Все эти черты находят полное воплощение и теперь в каждой настоящей игре, в детских играх, спортивных состязаниях, театре.

[52] Деспотизм (диктат) народа, толпы (фр.).