Осень Средневековья. Homo ludens. Тени завтрашнего дня: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Современный человек усваивает себе взгляд на жизнь не из науки, если не брать совсем уж редкие случаи. И это вовсе не вина самой науки. Мощное основное течение отворачивается от науки или искажает ее. Уже больше не верят в ее способность вести нас вперед. Отчасти по праву; было время, когда она выдвигала слишком уж непомерные притязания на господство над миром. Но здесь все-таки нечто другое, чем неминуемая реакция. Сказывается упадок интеллектуальной составляющей в нашем сознании. Потребность размышлять о разумно постигаемых вещах столь точно и объективно, насколько возможно, и подвергать свои размышления критическому анализу явно ослабевает. Далеко зашедшее помрачение мыслительной способности стало уделом слишком многих умов. Всяким разграничением между логическими, эстетическими и аффективными функциями намеренно пренебрегают. Чувство, без критических возражений со стороны разума и даже сознательно противопоставляемое ему, неминуемо вмешивается в вынесение суждения, независимо от объекта суждения. Провозглашают интуицией то, что в действительности представляет собой лишь намеренный выбор на основе аффекта. Смешивают побуждение, вызванное интересом и желанием, с убеждением на основании знания. И в оправдание называют необходимым сопротивлением диктату рассудка то, что в действительности является отказом от самих принципов логики.

Из тиранически насаждаемого рационализма мы все без исключения уже давно выросли. Мы знаем, что не все можно мерить меркой разумности. Ход развития мышления учит, что одного разума недостаточно. Более содержательный и более глубокий взгляд, чем чисто рациональный, обнаружил большее понимание смысла в вещах, чем раньше. Но там, где мудрый в расширении свободы и простора суждения усматривает возможность более глубокого смысла, глупый видит единственно лишь право для большей бессмыслицы. И вот поистине трагический вывод: дух времени, наряду с тем что осознал ограниченность приложения старой рациональной схемы, одновременно сделался восприимчивым к такой мере бессмыслицы, против которой он долгое время обладал достаточным иммунитетом.

Пренебрежение критическим вето может быть лучше всего проиллюстрировано несколькими словами о нынешней расовой теории. Антропология – важная отрасль того, что раньше называли естественной историей. Это отдел биологии с сильным историческим уклоном, что роднит антропологию с геологией и палеонтологией. Путем точных методических исследований, на основе учения о наследственности, она выстроила систему расовых различий, применимость которой уступает другим биологическим схемам единственно лишь из-за слишком большой доли сомнений в непреложности ее выводов, основанных на измерениях черепа, а также из-за сильных колебаний в ее методах систематизирования. Телесным отличительным признакам, по которым она с большей или меньшей уверенностью различает расы, в общем как будто соответствует определенная степень сходства духовных свойств внутри этих рас, во всяком случае такое кажется допустимым. Китаец отличается от англичанина не только физически, но и духовно; никто этого не отрицает. Однако чтобы иметь возможность произвести констатацию такого рода, в рассмотрение феномена расы следует включить рассмотрение феномена культуры. И китаец, и англичанин суть продукты сочетания: раса + культура. Другими словами: величина, совершенно не поддающаяся измерению в антропологии, была соединена с предметом наблюдения, прежде чем могло быть выражено суждение о расовых признаках духовного свойства. Предположение, что духовные особенности могут быть выведены непосредственно из антропологической определенности, ни в коем случае не может быть полностью правильным. Ибо бесспорно, что духовное своеобразие расы, по крайней мере в некоторой части, раскрывается лишь в соответствии с жизненными обстоятельствами и благодаря им. Никакой наукой нельзя отделить эту часть от той, которую мы предположительно считаем врожденной. Столь же мало может какая-либо наука доказать специфическую корреляцию между каким-либо телесным признаком, например монгольской складкой у глаз, и каким-либо духовным признаком (при условии, что этот духовный признак вообще может быть доказательно признан объединяющей особенностью всей расы в целом). Пока эти недостатки входят в учение о расах, остается убеждение, что выведение характера народа из расы как безусловное правило дает неверное, и даже при наличии необходимых оговорок, лишь сомнительное и неточное знание. Если же принять ограничение, что оперировать возможно только понятием раса + культура, то это будет уже фактическим отказом от выдвижения научно обоснованного расового принципа, и лучше всего будет не основывать на нем никаких выводов.

Один пример. Если принять, что духовные способности уже заложены в расе, тогда само собой разумеется, что сходство способностей должно говорить и о расовом сходстве. Евреи и немцы необычайно одарены в области философии и музыки, двух важнейших элементах культуры. Ясно, что это должно убедительно свидетельствовать о близком сходстве семитской и германской расы. – И так далее, на ваш выбор. Пример смехотворный, но не глупее тех выводов, которые в настоящее время встречают одобрение в широких кругах образованных людей.

Нынешний спрос на расовые теории в их приложении к оценке культуры и к политике не следует приписывать какой-то особой громогласности антропологической науки. Здесь мы имеем дело с примечательным случаем общедоступного учения, которое долгие годы и вплоть до самого недавнего времени оставалось за гранью признанного и критически выверенного культурного достояния. С самого начала отвергаемое серьезной наукой как несостоятельное, оно продолжало свое существование более полстолетия в сфере вялой романтики, пока вдруг политическими обстоятельствами не было возведено на пьедестал, с которого теперь отваживается изрекать научную истину. Вывод о собственном превосходстве на основании претензий на расовую чистоту всегда был привлекательным для многих, так как он ровно ничего не стоит и сильно подыгрывает романтическим натурам, не обремененным потребностью в критике и снедаемым жаждой самовозвеличения. Все это не что иное, как плохо переваренная пища одряхлевшей романтики, которую отрыгнули Х. С. Чемберлен, Шеманн и Вольтманн^12*. Успех мнений, подобных высказанным Мэдисоном Грантом и Лотропом Стоддардом^13*, причисляющим рабочих к более низкой расе, имел опасный политический привкус.

Расовые тезисы как аргумент культурной борьбы – всегда самовосхваление. Признавал ли когда-нибудь со страхом и стыдом какой-либо расовый теоретик, что расу, к которой он себя причисляет, следует считать менее ценной? Здесь всегда речь идет о возвышении самого себя и себе подобных над другими и за счет других. Расовые тезисы всегда чему-то враждебны, всегда анти-; для учения, которое выдает себя за науку, весьма дурной признак. Их установка – антиазиатская, антиафриканская, антипролетарская, антисемитская.

Нельзя отрицать существование очень серьезных проблем и конфликтов социального, экономического или политического характера, которые возникают из соприкосновения двух рас в одном государстве или в одной местности. Нельзя также отрицать того, что неприязнь одной расы по отношению к другой может быть чисто инстинктивного свойства. Но в обоих случаях разъединяющий момент иррационален, и не дело науки возводить его в критический принцип. Из-за наличия подобных противоречий квазинаучность прикладных расовых теорий предстает в особенно ярком свете.

Если инстинктивная расовая антипатия и в самом деле обусловлена биологически (как вроде бы имеет место у тех, которые объявляют, что не могут переносить запаха негров), то воспитанному человеку следовало бы заблаговременно отдать себе отчет в животном свойстве подобной реакции и по возможности с нею бороться, а не культивировать ее и ею гордиться. Политике «на зоологической основе», как ее в свое время очень метко обозначила Osservatore Romano14*, не место в обществе, построенном на христианских принципах. Культура, предоставляющая свободу расовой ненависти и даже поощряющая ее, более не отвечает условию: культура – это власть над природой.

Осуждая политическое использование расовой теории, следует сделать две оговорки. Во-первых, не следует смешивать ее со здраво продуманной евгеникой15*. Того, чтó именно эта последняя, быть может, способна сделать для блага государства и человечества, мы здесь касаться не будем. Во-вторых, самовозвеличение одного народа над другим не обязательно должно основываться на расовых претензиях. Чувство превосходства у латинских народов во все времена основывалось гораздо больше на качестве культуры, чем на расе. Французское la race никогда не получало чисто антропологического оттенка. Высокомерие и самовосхваление на почве собственного культурного благородства иногда может быть в чем-то более рационально и даже более оправданно, чем расовое высокомерие, однако все равно остается духовным тщеславием.

Прикладное расовое учение, как ни верти, является убедительным доказательством падения требований, которые предъявляет общественное мнение к чистоте критического суждения. Тормоза критики не срабатывают.

Они не срабатывают и во многих других случаях. – Нельзя отрицать, что с возобновившейся потребностью в синтезе гуманитарных наук, который с начала этого века не мог не последовать за периодом чрезмерного увлечения анализом (явление, само по себе целительное и плодотворное), акции внезапных идей в науке заметно повысились. Кишмя кишат дерзкие синтезы культуры, как правило пронизанные всевозможной ученостью, где «оригинальность» их автора выступает с гораздо большим триумфом, чем тот, которым его, собственно, могла бы удостоить осмотрительная наука. Культурфилософ подчас занимает место bel esprit16* уже отошедших времен. И не всегда вполне ясно, насколько он сам принимает себя всерьез, хотя и желает быть принятым всерьез своими читателями. Возникает нечто среднее между культурфилософией и культурфантазией, и даже опытному человеку здесь не всегда легко отделить пшеницу от плевел. К тому же и повышенная склонность к эстетическому эффекту в выражении своих мыслей также вносит свой вклад в сумбурный характер подобной продукции.

Естественные науки не испытывают затруднений такого рода. Математические формулы являются для них инструментом проверки, который непосредственно устанавливает верность (но не достоверность) продукта. Для bel esprit в их сфере нет места, и шарлатаны без труда изгоняются. С одной стороны, преимущество, но, с другой стороны, и беда гуманитарных наук в том, что формирование идей и способы выражения там протекают в областях, включающих и эстетическое, и эмоциональное.

Общее формирование суждений вне области точных наук стало более неопределенным, в то время как естественные науки в состоянии неизменно требовать все большей строгости суждения. Строго рациональное как исключительный инструмент в гуманитарных науках менее заметно, чем в прежние времена. Вынесение суждений менее регулируется формулой и традицией. Как часты и необходимы стали для обозначения процесса формирования знания слова ви́дение, концепция, не говоря уже о таких вещах, как интроспекция или Wesensschau17* [созерцание сущности]! Вместе с ними в суждение привносится немалая степень неопределенности. Неопределенность тоже может быть благотворной. Правда, она слишком легко позволяет витать между твердым убеждением и приятной игрой ума. Уму, подвергающему себя строгой проверке, решить: «я так действительно думаю», – принимая во внимание антиномический характер мышления вообще, о чем мы уже говорили ранее, – представляется более затруднительным, чем во времена схоластики или рационализма. Тем проще прийти к такому мнению уму поверхностному или предубежденному.

В снижение стандартов образования критического суждения немаловажный вклад, как мне кажется, внесло направление, названное по имени Фрейда. О чем, собственно, идет речь? Психиатрия обнаружила важные факты, интерпретация которых вывела ее из области психологии в область социологии и культурологии. И тогда произошло то, чему мы нередко бываем свидетелями. Ум, воспитанный на точных наблюдениях и анализе, но поставленный перед проблемой культурологической, то есть не точной, интерпретации, не располагает никакими тщательно выверенными нормами, имеющими силу доказательств, и в незнакомой ему области из каждой неожиданной мысли извлекает далеко идущие выводы, неспособные выдержать проверку историко-философским методом, который здесь требуется. Если мало осведомленная широкая публика принимает таким образом разработанную систему в качестве признанной истины, а технические термины этой системы использует как готовые к употреблению средства мышления, которые вполне пригодны для каждого, тогда множеству лиц с низкими стандартами в отношении критики предоставляется приятная возможность порезвиться в науке. Кого не приводил в изумление жалкий лепет, с помощью которого авторы популярных изданий с психоаналитическим уклоном пытались объяснить человека и мир, довольствуясь «символами», комплексами и фазами инфантильной душевной жизни для своих выводов и построения на их основе многомудрых теорий!

IX. Злоупотребление наукой

В случае расовой теории нам приходилось иметь дело с квазинаукой, которая протискивается на место подлинной науки, чтобы служить желанию властвовать. Однако желание властвовать находит гораздо более сильный и действенный инструмент в настоящей науке, которую использует для того, чтобы выдумывать и изготавливать средства обретения власти. Лозунг «знание – сила», ликующий тон буржуазно-либеральной эпохи, начинает звучать зловеще.

Наука, не обуздываемая неким высоким принципом, без сопротивления передает свои тайны гигантски разросшейся и движимой коммерцией технике, притом технике, еще менее сдерживаемой верховным принципом, поддерживающим культуру, и создающей с помощью науки все те инструменты, которые требует от нее организм власти. Техника поставляет все, в чем нуждается общество для совершенствования коммуникаций и для удовлетворения потребностей. Ее возможности все еще далеко не исчерпаны. Каждое научное достижение открывает новые горизонты, однако общество в его нынешнем виде пока не в состоянии востребовать все то, что техника способна предложить в области жилья, питания, передвижения и передачи идей.

Общество требует от опирающейся на научные достижения техники также создания средств разрушения. Не всякое истребление жизни есть военное насилие или преступление. Борьбу с бедствиями, которыми растительный и животный мир угрожает человеческой жизни, всякое общество, если оно не основано на принципе крайнего ненасилия, провозглашаемого некоторыми индийскими религиями, должно признать благодетельной и дозволенной, даже необходимой. Поддержание порядка и осуществление правосудия также могут требовать применения насилия, вплоть до лишения жизни.

Следующий шаг уже приводит к использованию науки для подавления жизни в самом зародыше. Применение искусственных средств для предохранения от возможной беременности может поддерживать общественное здоровье и служить общему благу. Но понятие власти над природой, которое мы считаем существенным для культуры, здесь, собственно говоря, уже не подходит. Это уже не власть, а насилие над природой, потенциальное ее истребление. Граница, за которой использование науки для этих целей становится злоупотреблением, зависит от моральной оценки ограничения рождаемости и, как известно, в значительной степени определяется религиозными принципами.

Не говоря уже о моральном критерии, позволяющем различать между употреблением и злоупотреблением, возникает вопрос о социальных последствиях продолжающегося ограничения рождаемости. Нет недостатка в голосах, предсказывающих быстро прогрессирующее уничтожение народонаселения, а с ним и культуры. Согласно расчетам, опирающимся на теорию наследственности и демографию, при продолжающемся ограничении рождаемости в степени, достигнутой в большинстве стран Западной Европы, вымирание резерва коренного населения стало бы вопросом нескольких поколений³. Если расчеты верны, то тем самым проблема кризиса культуры во многом утратила бы свою безотлагательность, ибо тогда закат в итоге уже предрешен заранее. Да и какой смысл в поддержании культуры, если наследников, которым она пригодилась бы, вообще не будет?

Как бы то ни было, о науке, которая технически усовершенствовала способы ограничения рождаемости и сделала их гигиенически безвредными, не может быть сказано без оговорок, что она тем самым безусловно выполнила свою функцию во благо человечеству и культуре.

Еще более критическим должно быть суждение об употреблении науки и злоупотреблении ею, когда дело касается производства прямых средств уничтожения человеческой жизни и истребления всего окружающего в гигантских размерах. Автор этих страниц вовсе не радикальный пацифист и отнюдь не поборник абсолютного непротивления. Его осуждение человекоубийства останавливается не только перед дозволенной личной самообороной и обеспечением правопорядка, он убежден также, что гражданин обязан служить своему отечеству, убивая и жертвуя своей жизнью, если этого требует его воинский долг. Но он полагает, что можно помыслить обстоятельства, при которых добровольное вымирание всего рода человеческого было бы предпочтительнее, нежели выживание некоторых при вине всех.

Минувшая Мировая война до крайности раздвинула наши представления о пределах допустимого для государства. Мы постигли и испытали на себе, что, если уж война разразилась, возможности техники, воплотившей достижения науки, вряд ли позволят оставить без применения новые средства уничтожения, воздушные и подводные, химические и баллистические. Мы взираем с чувством бессильного негодования на то, как во всем мире техника, опирающаяся на науку, продолжает производить и совершенствовать все эти средства. Однако есть одна точка, где нашей готовности мириться со всем этим должен быть положен конец. Это бактериологическая война. Кажется несомненным, что открыто восхваляемые некоторыми возможности ведения войны путем распространения болезнетворных бактерий серьезно изучаются и разрабатываются в нескольких странах4. Можно спросить: какая разница, оперируют ли взрывчатыми веществами, газом или микробами? Разве раньше не отравляли колодцы? – И правда, это лишь дело вкуса. Но если дело дойдет до того, что люди, с помощью науки, станут уничтожать друг друга тем, чего все прежние культуры, от самой высокой до самой низкой, страшились как вмешательства Богов, Судьбы, Демонов или Природы, то это будет такой сатанинской насмешкой над устоями нашего мира, что виновному человечеству тогда лучше бы сгинуть в своем бесчестии.

Если культура, в которой мы живем, восстановится до лучшего порядка вещей и более человечного смысла, то один лишь факт, что бактериологическая война замышлялась вполне серьезно, навечно останется омерзительным позорным пятном на этом извратившемся поколении.

Х. Отказ от идеала познания

Снижение потребности в критике и помрачение способности к ней, извращение функции науки, разумеется, указывают на серьезное расстройство культуры. Но полагать, что, указав на симптомы, можно в принципе устранить зло, значит жестоко ошибаться. Ибо сейчас же слышатся яростные возражения тех, кто видят себя носителями новой культуры: мы не желаем, чтобы опробованное знание возводили на престол как судию наших деяний. Наша цель не думать и знать, но жить и делать!

Вот центральный момент кризиса культуры: конфликт между знанием и бытием. Он не нов. Принципиальная недостаточность нашего знания стала осознаваться уже с самых ранних дней философии. Действительность, которой мы живем, остается по существу непознаваемой, непостижимой средствами разума, совершенно отличной от мышления. В первой половине XIX столетия эта старая истина, известная уже Николаю Кузанскому, была вновь воспринята Кьеркегором и как противопоставление экзистенции и мышления стала центральным пунктом его воззрений. Она послужила ему, однако, лишь для более глубокого укоренения веры. И только те, кто пришли после него и прошли подобный же путь независимо от него, отрешили эту идею от ее устремленности к Богу и предоставили ей мельчать либо в нигилизме и отчаянии, либо в культе земной жизни. Ницше пытался спасти человека в его трагическом изгнанничестве за пределами истины тем, что, наряду с волей к познанию вещей, различал в качестве более глубокого основания волю к жизни, которую счел необходимым понимать как волю к власти. Прагматизм лишил понятие истины притязания на абсолютную действенность, поместив ее в русле потока времени. Истиной является то, что обладает существенной ценностью для людей, которые признают эту истину. Нечто становится истиной, когда и поскольку оно действенно для определенного времени. Неотесанный ум может легко прийти к выводу: действенно, стало быть, истинно. Редуцированное до состояния относительности понятие истины должно было привести к некоему роду духовного и морального эгалитаризма, к устранению всех различий ранга и значения среди идей. Мыслители в области социологии, такие как Макс Вебер, Макс Шелер, Освальд Шпенглер, Карл Маннхайм, нашли в Seinsverbundenheit des Denkens [бытийственной обусловленности мышления] исходный пункт, который сделал их ближайшими соседями исторического материализма, ex professo[49] заключавшего в себе антиноэтическую5 18* тенденцию. Так антиноэтические силы столетия мало-помалу образовывали мощный поток, вскоре ставший угрожать дамбам духовной культуры, которые почитались незыблемыми. И вот Жорж Сорель в своих Réflexions sur la violence [Размышлениях о насилии] сделал из всего этого практико-политические выводы и тем самым стал духовным отцом всех нынешних диктатур.

Дело, однако, не только в диктатурах или их приверженцах, которые исповедуют подчинение жажды знания воле к жизни. Нужно указать на глубинную основу всего культурного кризиса. Именно духовный сдвиг и является тем процессом, который управляет непосредственно затрагивающими нас событиями.

Но разве философия вела в танце, а общество, будучи партнером, ей следовало? Приходится обратить это суждение вспять и признать: философия плясала под дудку жизни. Учение, которое знание подчиняет жизни, видимо, и само этого требует.

Отвергала ли какая-либо из ранних культур идеал познания, то есть в принципе сам интеллект? – Найти историческую параллель для сравнения вряд ли возможно. Систематизированный философский и практический антиинтеллектуализм, который мы переживаем в настоящее время, поистине кажется чем-то новым в истории человеческой культуры. История мышления, без сомнения, знала немало поворотов, когда чересчур далеко зашедший примат постижения сменялся выдвигавшейся на первый план волей. Таким поворотом был, например, период, когда к концу XIII в. идеи Дунса Скота распространялись наряду с идеями Фомы Аквинского. Но эти повороты затрагивали тогда не практическую жизнь или земной порядок, но веру, устремленность к глубинным основам бытия. И происходило это всегда в форме познания, как бы далеко ни старались при этом отбросить разум. Нынешнее сознание легко смешивает интеллектуализм с рационализмом. Даже те способы интерпретации, которые, отвергая стремление к логическому мышлению и пониманию, стремились путем интуиции или созерцания достичь того, что было закрыто для разумения, всегда оставались направленными на постижение истины. Греческое слово гносис или индийское джнана говорят достаточно ясно о том, что даже чистая мистика остается познанием. Ибо движение духа всегда происходит в мире интеллигибельного. Идеалом всегда оставалось постижение истины. Культуры, которые отвергали бы познание в самом широком смысле слова или отступались от Истины, мне неизвестны.

[49] По профессии (лат.).