Осень Средневековья. Homo ludens. Тени завтрашнего дня: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Вековому представлению о внезапном и осознанно желаемом повороте всего общества противится современное достаточно обоснованное знание, которое полагает, что все природное и все человеческое должно рассматриваться как результат действия многочисленных, взаимообусловленных, долговременных сил. Вовсе не делая выбора в пользу неизбежного, безоговорочного детерминизма, наш разум в игре общественных сил не может не признавать, что влияние того или иного человеческого решения есть фактор лишь ограниченного значения. В лучшем случае человек, целеустремленно сконцентрировавшись и оптимально распределяя свою энергию, может так или иначе использовать природные и социальные силы, которые ведут игру в обществе. Он может содействовать определенным тенденциям процесса, но изменить его направление он не может. И убеждение в необратимости социальных процессов мы формулируем с помощью такого термина, как Развитие, – понятие, которое в самом себе содержит противоречие и которое тем не менее наша мысль неизменно использует как орудие крупного калибра. Развитие подразумевает ограниченную необходимость. Оно идет наперекор повороту и перелому. В противоположность наивным ожиданиям былых времен, видевшим впереди либо конец всего – либо золотой век, наша мысль предполагает твердое убеждение в том, что переживаемый нами кризис, каким бы он ни был, не что иное, как фаза в безостановочном и необратимом процессе. Нам всем, независимо от нашей расположенности и направленности, известно: мы не можем вернуться назад, мы должны пройти через это. Вот то новое в нашем понимании кризиса, что не проявлялось никогда ранее.

Третье противоречие между пониманием кризиса прежде и теперь подразумевалось уже во втором. Все прежние провозвестники лучшего хода вещей и лучших времен: реформаторы и пророки, носители и приверженцы всякого рода ренессансов, реставраций, réveils [пробуждений]7* – неизменно указывали на былое величие, взывая к необходимости вернуть, восстановить древнюю чистоту. Гуманисты, реформаторы, моралисты времен Римской империи, Руссо, Мохаммед, вплоть до прорицателей какого-нибудь негритянского племени Центральной Африки, всегда устремляли взгляд к мнимому прошлому, лучшему, нежели грубое настоящее, и возврат к нему был целью их проповедей.

Мы не отвергаем и не презираем былое величие. Мы знаем, что многие вещи во многие времена, да и совсем недавно, были лучше, чем в наше время. Возможно, позднейшая культура в отдельных чертах, об утрате которых мы теперь сожалеем, в дальнейшем приобретет больше сходства с прошедшей. Но мы знаем и то, что всеобщего обратного пути не бывает. Нам не остается ничего иного, как двигаться дальше, даже если у нас кружится голова от неведомых глубин и далей, даже если ближайшее будущее зияет, как бездна, где клубится туман.

III. Нынешний кризис культуры – в сравнении с прежними

Хотя обратный путь невозможен, прошлое все-таки может быть поучительным, может служить нам для ориентации. Можно ли указать моменты в истории, когда культуру народа, царства, целого континента мучили столь же тяжкие родовые схватки, как в наше время? Кризис культуры – понятие историческое. Через проверку историей, через сравнение нашего времени с прошлым можно придать этому понятию определенные объективные очертания. Ибо относительно культурных кризисов прошлого нам известны не только их возникновение и развитие, но и их завершение. Наши сведения о них имеют одним измерением больше. Иногда гибла целая культура, иногда она возрождалась к новой и другой жизни. Подобный исторический процесс можно определить как законченный случай. И хотя такая историческая эксгумация не предлагает нам на сегодняшний день никакой терапии, а возможно, и никакого прогноза, нам все же не следует оставлять неиспробованным ни одного средства, чтобы понять природу недуга.

Однако возникает существенное ограничение. Материал для сравнения здесь гораздо беднее, чем, вероятно, могло бы казаться. Если взять многочисленные культуры, останки которых, год за годом извлекаемые из песка пустынь, руин обезлюдевших местностей или разросшейся тропической растительности, предстают нашему взору, то их внутренняя история – сколь многого ни поведали бы все эти останки – известна нам далеко не достаточно, чтобы мы могли вынести суждение о каких-либо иных причинах разложения и упадка этих культур, нежели вследствие какой-либо катастрофы. Даже Древний Египет и Древняя Греция вряд ли обеспечивают нас материалом для относительно тщательного сравнения. И только двадцать веков со времени правления Августа и жизни Христа отстоят от нас достаточно близко, чтобы дать почву для плодотворных сравнений.

Может возникнуть вопрос: находилась ли когда-либо в течение этих двадцати веков наша цивилизация в состоянии, отличном от состояния кризиса? Разве не связана с колоссальным риском вся человеческая история? – Несомненно. Но это – житейская мудрость, годная для философских разглагольствований, потребных своему времени. Для вынесения же исторического суждения есть тем не менее достаточно обозначенные периоды, которые носят явно выраженный кризисный характер, когда исторические события следует понимать именно как решительный культурный поворот. Такие эпохи суть: переход от Античности к Средневековью, переход от Средневековья к Новому времени, и от XVIII к XIX столетию.

Обратимся сперва к 1500 г. Изменения грандиозны: Земля открыта мореплавателями, мироздание разгадано, Церковь переживает раскол, печатный станок работает, дабы распространять повсюду слово во всем его бесконечно возрастающем многообразии; средства ведения войны совершенствуются, кредит и денежное обращение неуклонно растут, греческий язык извлечен из забвения, к прежнему зодчеству относятся с пренебрежением, искусство раскрывается во всей своей титанической силе. Посмотрим теперь на период 1789–1815 гг. Свершающееся в мире вновь гремит раскатами грома. Первая монархия Европы сокрушена мечтаниями философов и яростью черни – чтобы вскоре воспрянуть деяниями и счастьем военного гения. Провозглашена свобода, и церковная вера отвергнута. Европа разодрана в клочья, но в конце концов склеена заново. Уже слышится пыхтение пара и грохот появившихся ткацких станков. Наука завоевывает одну территорию за другой, сферу духа обогащает немецкая философия; благодаря немецкой музыке жизнь становится прекрасней, чем раньше. Америка достигает политического и экономического совершеннолетия, оставаясь в культурном отношении гигантским младенцем.

На протяжении двух этих периодов сейсмограф истории, кажется на первый взгляд, отмечает колебания столь же резкие, как и теперь. Толчки, оползни и валы прилива выглядят, при поверхностном рассмотрении, не меньшими по воздействию, чем в наше время. Но если копнуть поглубже, то вскоре обнаружится, что как во времена Ренессанса и Реформации, так и во времена Революции и Наполеона устои общества были поколеблены в меньшей степени, чем это имеет место сейчас. И прежде всего: в обоих предшествующих периодах надежда и идеалы в большей степени определяли всеобщий культурный климат, чем в наши дни. Хотя и прежде некоторые полагали, что исчезновение того старого, что было им дорого, говорит о гибели мира, чувство грозящей опасности краха цивилизации не распространялось столь широко и не опиралось на столь точные наблюдения, как в наше время. И наша историческая оценка подтверждает позитивное содержание тогдашних поворотов в культуре: мы не можем воспринимать их иначе, как, главным образом, восход и подъем.

Основы общественного порядка, как мы сказали, в периоды около 1500-го и 1800-го гг. пошатнулись в меньшей степени, чем сейчас. Сколь ожесточенно ни ненавидели и ни сражались друг с другом католический и протестантский мир со времен Реформации, общая основа их веры и их церковных установлений делала обе группы взаимно более родственными, а разрыв с прошлым – значительно меньшим, чем та пропасть, которая теперь зияет между полным отрицанием христианства или религии вообще, с одной стороны, и обновлением и упрочением старых христианских основ, с другой. О принципиальном и мотивированном посягательстве на христианскую этику (за исключением фантастического распутства) в XVI в. вообще, а около 1800 г. почти не было речи. Изменения государственного порядка, при всех переменах в годы Французской революции, в период 1789–1815 гг., о XVI в. и говорить нечего, простирались отнюдь не так далеко, как те, что мир пережил начиная с 1914 г. О систематическом подрыве общественного порядка и единства таким учением, как учение о классовых противоречиях и классовой борьбе, ничего не знает ни XVI в., ни начало XIX столетия. Экономическая жизнь в течение обоих этих периодов являет вполне картину расстройства, но вовсе не столь далеко идущего кризиса. Великие экономические сдвиги XVI столетия: болезнетворный капитализм, грандиозные банкротства, повсеместный рост цен – никогда не приводили к судорожному свертыванию торгового обращения во всем мире или к исступленной валютной лихорадке нашего времени. Все беды введения в оборот ассигнатов^8* в период после 1793 г. по сравнению с нашим длительным монетарным расстройством сущий пустяк. Да и так называемая промышленная революция (над этим термином еще стоит подумать) носила характер не бурного расстройства, а одностороннего роста.

Если мы хотим иметь еще одно чувствительное мерило, чтобы убедиться в нынешнем лихорадочном состоянии культурной жизни, сравним черты искусства разных периодов. Все изменения, которые оно претерпело, от кваттроченто до рококо, были постепенны, консервативны. Строгая проверка вышколенности, искусности не ослабевала в течение всех этих веков и сохранялась как естественное основное условие. И лишь в импрессионизме начинается отказ от принципов, который в конечном счете открыл дорогу бурлескному чередованию подстегиваемых рекламой эксцессов моды, как то показали нам первые десятилетия нашего века.

При сравнении нашего времени с временами около 1500-го и 1800-го гг. создается общее впечатление, что мир претерпевает сейчас более интенсивный и более основательный процесс распада, чем в оба эти периода.

Остается вопрос, в какой мере распространяющиеся на нас изменения можно сравнить с теми, которые, в пределах Римской империи, имели место при переходе от Античности к Средневековью. – Мы тоже, по сути дела, являемся свидетелями надвигающихся, по мнению многих, событий: высокая и богатая цивилизация шаг за шагом уступает место другой, поначалу бесспорно более низкого уровня и намного хуже организованной. Но одно громадное различие тотчас же вторгается в наше сравнение. Уходящая около 500 г. н. э. культура передала из наследия прошлого высокую форму религии, из-за которой в определенном смысле сама эта античная культура потерпела крушение. Варвары несли с собой грандиозную метафизическую стихию. Христианство, несмотря на всю его устремленность к отказу от мира, стало движущей силой, которая взрастила из веков варварства высокую культуру Средневековья XII и XIII столетий, цельную и гармоничную, представляющую собой фундамент, на котором все еще покоится современная цивилизация.

Действует ли сила сверхземного сознания, в качестве власти на будущее, и в наше время столь же решительно, как тогда?.. Но продолжим наше сравнение. Если отвлечься от триумфального шествия христианства, процесс культурных перемен в Римской империи представляется нам застоем и вырождением. Мы видим, как цепенеют, увядают, сокращаются и исчезают выдающиеся способности социального упорядочения, духовного постижения и выражения. Управление государством делается все менее доброкачественным и результативным. Это технический застой, падение производительности, расслабление духа поиска и созидания, который в основном ограничивался тем, что воспроизводил прежние формы или подражал им. Похоже, что культурный процесс поздней Античности имеет весьма мало общего с тем, что мы видим сегодня. Ибо большинство из названных функций в наше время как будто бы все еще возрастают в интенсивности, разнообразии и изощренности. Кроме того, и общие условия совершенно различны. Тогда множество народов, разъединенно и слабо, и все же весьма существенным образом, были собраны в едином мировом государстве. Теперь же мы живем в крайне жестко сформированной системе отдельных соперничающих государств. В нашем мире все более неоспоримо господствует техническая эффективность, производительность увеличивается, возможности науки и страсть к познанию день за днем торжествуют во все новых открытиях. К тому же и темп изменений совершенно различен: то, что раньше измерялось веками, у нас, по видимости, происходит за годы. Короче говоря, сравнение с историей периода между 200-м и 600-м гг. н. э. дает слишком мало точек соприкосновения, чтобы быть действительно плодотворным для понимания нынешнего культурного кризиса.

И все же один важный пункт не дает нам покоя, несмотря на все эти различия. Путь римской цивилизации – это путь к варварству. Не идет ли по такому пути и нынешняя культура?

Мы можем многое почерпнуть из поисков исторических аналогий для понимания кризиса, который переживаем, – но только не успокоение относительно его исхода. Вывод, что дело не зайдет столь далеко, не из какой исторической параллели не вытекает. Мы по-прежнему устремлены в неизвестное.

Здесь лежит еще одно существенное различие с предшествующими периодами бурных событий в культурной жизни. Тогда неизменно полагали, что совершенно ясно видят перед собой цель, к которой стремятся, а также и средства. Такой целью, мы уже говорили об этом, было почти всегда возрождение. Возвращение к чистоте или древнему совершенству. Идеал был ретроспективным. И не только сам идеал, но и метод его достижения. Нужно было отыскать и употребить в дело древнюю мудрость и древнюю добродетель. Древняя мудрость, древняя красота, древняя добродетель были той мудростью, той красотой, той добродетелью, которые требовались, чтобы внести в этот мир столько порядка и благополучия, сколько он в состоянии вынести. Видя вокруг себя мрак и упадок, благородные умы, вроде Боэция, на закате Античности старались сохранить мудрость отцов, чтобы передать ее грядущим поколениям как путеводную нить и действенный инструмент. Бесценный дар для потомков: чем было бы раннее Средневековье без Боэция? И даже когда люди жили в сознании взлета и обновления, они тем не менее с удвоенной ревностью заново извлекали на свет забытую мудрость, не только во имя бескорыстного знания, но чтобы она снова вступила в силу: будь то римское право или творения Аристотеля. Именно с этой целью гуманизм в XV и XVI вв. предложил миру вновь открытые, и исправленные, словесные сокровища древности – как вечно живой образец знания и культуры. И не для того чтобы перед ним преклоняться, но чтобы с его помощью созидать. Почти вся осознанная, преднамеренная культурная деятельность прежних времен тем или иным образом вдохновлялась источниками, которые как образчики и примеры, достойные подражания, она заимствовала из прошлого.

Подобное почитание старины стало нам чуждо. Если наше время ищет, оберегает, хранит, постигает древнюю красоту, мудрость, величие, то совсем не для того, во всяком случае не в первую очередь, чтобы ими вновь руководствоваться. Культурные устремления – в том числе и тех, кто, возможно, ценит прежние времена выше нынешних из-за их веры, их искусства, их крепкого и здорового общественного устройства, – более не исходят из воображаемого идеала возрождения древности. Мы уже не можем и не хотим ничего иного, кроме как смотреть вперед и двигаться к неведомым далям. Взоры мыслящего человечества, в прошлом то и дело обращавшиеся к древнему совершенству, со времен Бэкона и Декарта изменили свое направление. Уже в течение трех столетий человечество знает, что нужно искать свой собственный путь. Побуждение постоянно идти вперед может приводить к крайностям, и тогда оно вырождается в суетное и беспокойное желание всеохватывающей новизны, с презрением ко всему старому. Но таково поведение пресыщенных или незрелых умов. Люди здоровой культуры не боятся обременять себя духовными ценностями прошлого, чтобы двигаться дальше.

Одно несомненно: если мы хотим сохранить культуру, мы должны продолжать создавать ее.

IV. Основные предпосылки культуры

Культура – это слово не сходит у нас с языка. Но вполне ли очевидно то, чтó мы под ним понимаем? И почему оно вытесняет в нашем словоупотреблении добрую старую нидерландскую beschaving [возделанность → образованность]? – На этот вопрос очень просто ответить: cultuur [культура] как международный термин и общее понятие несет бóльшую смысловую нагрузку, чем внушительная beschaving, которая делает слишком большое ударение на эрудиции, переводом чего она, собственно, и является. Слово культура благодаря немецкому языку распространилось по всему миру. Нидерландский, скандинавские и славянские языки переняли его уже давно; в испанском, итальянском и американском английском оно также в широком ходу. Только во французском и английском, хотя в ряде значений оно употреблялось с давних времен, это слово все еще наталкивается на определенное сопротивление, и, во всяком случае, им не может быть тотчас же заменено слово цивилизация. И это не случайно. Французский и английский языки из-за их давнишнего и богатого развития в качестве языков науки при формировании современной научной лексики нуждались в немецких образчиках гораздо меньше, чем большинство других языков Европы, которые на протяжении XIX в. во все большем количестве кормились от щедрот богатых выразительных возможностей немецкого языка.

Освальд Шпенглер речевые варианты Kultur [культура] и Zivilisation [цивилизация] развел в качестве полюсов своей прицельно точной, но чересчур уж категоричной теории заката. Мир читал Шпенглера и слышал предостережение, которое звучало в его словах, но ни его терминологии, ни его приговора целиком так и не принял.

Слово культура во всеобщем употреблении не создает опасности непонимания. Что именно имеется в виду, примерно известно. Если же попытаться дать более точное определение, это окажется очень трудным. Чем является то, из чего состоит культура? Дать дефиницию, исчерпывающую содержание этого понятия, едва ли возможно. Однако перечислить некоторые существенные условия и основные требования, которые должны наличествовать, чтобы возник феномен культуры, не так уж трудно.

В первую очередь, культура требует определенного равновесия духовных и материальных ценностей. Такое равновесие делает возможным расцвет в обществе качеств, которые воспринимаются как более высокие ценности, чем удовлетворение непосредственных нужд или голая жажда власти. Термин духовные ценности охватывает сферы духовного, интеллектуального, морального и эстетического. Но и эти сферы должны находиться в определенном состоянии равновесия или гармонии, чтобы речь могла идти о таком понятии, как культура. Говоря о равновесии, а не о безусловной вершине, мы оставляем за собой право оценивать тем не менее в качестве культуры также ранние, низкие или грубые состояния возделанности, не впадая ни в одностороннюю переоценку далеко продвинувшихся культур, ни в одностороннюю оценку одного определенного фактора культуры, будь то религия, искусство, право, государственное устройство и прочее. Состояние равновесия прежде всего заключается в том, что в составе целого различные виды культурной деятельности, каждый в отдельности, выполняют свою жизненную функцию, по возможности наиболее действенно. Если такая гармония культурных функций налицо, то она проявляется в упорядоченности, прочном сочленении элементов, стиле, ритмичности жизни данного общества.

Само собой разумеется, что историческая оценка различных культур, в той же мере, что и оценка собственного окружения, должна быть свободна от норм, разделяемых самим оценивающим субъектом. Всегда одни свойства будут рассматриваться как желательные, другие – как нежелательные. Следует заметить, что в конечном счете квалифицировать культуру вообще как высокую или низкую, в ее глубинной сути, приходится не в соответствии с интеллектуальными или эстетическими мерками, но согласно этическим и духовным мерилам. Культуру можно назвать высокой, даже если она не породила ни техники, ни искусства ваяния, но она не может быть названа таковой, если ей недостает милосердия.

Второе основное свойство культуры таково: всякая культура содержит в себе стремление. Культура – это направленность, и всегда направленность к идеалу, причем к идеалу большему, нежели идеал индивидуума – к идеалу общественному. Идеал может быть самого разного рода. Он может быть чисто духовным: блаженством, приближением к божеству, порыванием всяческих связей; идеалом может быть знание – логическое или мистическое: познание мира природы, познание собственного Я, познание духа, богопознание. Идеал может быть общественным: честью, престижем, властью, величием, но всегда – идеалом сообщества. Он может быть экономическим: богатством, благополучием; идеалом может быть и здоровье. Идеал для самих носителей культуры всегда означает благо. Благо всего общества, здесь или где-либо в другом месте, сейчас или позже.

Будь то загробная жизнь или ближайшее земное будущее, мудрость или благосостояние – предпосылкой к достижению цели или стремлению к ней всегда являются порядок и безопасность. Самим существом, устремленностью всякой культуры повелительно предписывается требование поддержания порядка и безопасности. Из требования порядка вырастает все то, что является властью; из необходимости безопасности – то, из чего формируется право. В многочисленных разновидностях властных и правовых систем постоянно образуются людские сообщества, чья устремленность к благу выражает себя в культуре.

Более конкретной и более позитивной, чем эти две основные черты: равновесие и устремленность – является третья, в сущности, первая, черта, исконнейшая, отпечаток которой лежит на всякой культуре. Культура означает власть над природой. Культура наличествует с того момента, когда человек убеждается на опыте, что рука, вооруженная грубым каменным резцом, может делать вещи, дотоле ему недоступные. Человек подчинил себе частицу природы. Он овладел природой, враждебной, но и богатой дарами. Он заимел орудия, он стал homo faber[46]. Он употребляет силы для приобретения жизненно необходимого, для изготовления инструментов, для защиты себя и своих близких, для охоты, для истребления хищников или врагов. С этих пор он вносит изменения в ход естественной жизни, ибо последствия, вызванные применением им орудий, иначе не наступили бы.

Если бы эта черта, власть над природой, была единственной предпосылкой существования культуры, не было бы никаких оснований отрицать наличие культуры у муравьев, пчел, птиц, бобров. Все они используют имеющиеся в природе предметы, превращая их в нечто новое. Психологии животных еще следовало бы выяснить, насколько в подобной деятельности может иметь место целенаправленность и, стало быть, стремление к благу. Но даже если бы это было и так, признание у животных культуры неизбежно натолкнулось бы на решительное возражение ума, что этот термин здесь не подходит. Культурные пчела или бобр – нет, невозможно; в таком представлении есть нечто абсурдное. Сбросить со счетов дух не так уж просто, как некоторым кажется.

На самом деле власть над природой, которая сводится к тому, чтобы выстроить, застрелить, поджарить, это всего лишь полдела. Богатое по значению слово природа означает также человеческую природу, и над ней также следует властвовать. Уже на самых примитивных стадиях общественной жизни человек сознает, что он что-то должен. У животного, которое заботится о своем потомстве и защищает его, не может быть признано наличие такого сознания, хотя мы и любим животных за то, что они это делают. Только в человеческом сознании забота становится долгом. Этот долг лишь в малой степени определяется природными отношениями, такими, как материнство или защита семьи. Понятие долга уже довольно рано разрастается в разного рода табу, условностях, правилах поведения, формах отправления культа. Удобство употребления слова табу привело в широких кругах к идущей от материализма недооценке этического характера так называемых примитивных культур. Не говоря уже о социологическом направлении, которое, даже когда судит о развитых культурах, с неслыханной, поистине современной, наивностью все, что зовется моралью, правом, страхом Божьим, просто помещает в одну бутыль с этикеткой Табу.

[46] Человек делающий (лат.).