Осень Средневековья. Homo ludens. Тени завтрашнего дня: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Похоже, что в науке мы уже подошли к границам наших мыслительных способностей. Хорошо известно, что далеко не один физик, постоянно работающий в столь высоких слоях духовной атмосферы, на которые человеческий организм, по-видимому, не рассчитан, воспринимает это как тяжкое бремя, доводящее его до отчаяния. Но обратно он не может, да и не хочет вернуться. Человек со стороны может поддаться тоске по привычной, старой, постижимой действительности прежних времен и раскрыть своего Бюффона^10*, чтобы полюбоваться простой и ясной картиной мира, где пахнет свежескошенным сеном и слышится пение птицы в часы заката. Но эта наука давно ушедших дней – теперь только поэзия и история, и современный естествоиспытатель обращается к совершенно иному.

Я как-то спросил де Ситтера, не охватывает ли его порой тоска по наглядным представлениям прошлого, когда он размышляет о расширении, пустоте и сферической картине вселенной. Серьезность, с которой он отверг подобные предположения, тотчас же показала мне всю глупость моего вопроса.

Не есть ли чувство головокружения при мысли о безграничном познании тот самый страх, который предстояло преодолеть духу исследователя, чтобы перейти от Птолемеевой картины мира к Коперниковой?

Категории, которыми до сих пор обходилось мышление, похоже, теряют свои очертания. Границы стерты. Противоречия кажутся вполне совместимыми. Все группы явлений сплетаются в одном хороводе. Взаимозависимость становится ключевым словом при рассмотрении всевозможных процессов, проходящих в человеке и обществе. Коснемся ли мы социологии, экономики, психологии или истории, повсюду одностороннее, ортодоксально-причинное объяснение должно уступать место изучению многосторонних, взаимообусловленных отношений и взаимозависимостей. Понятие предпосылки вытесняет понятие причины.

Можно пойти еще дальше. Мышление в сфере истории культуры становится все более антиномичным и амбивалентным. Антиномичным – это значит, что мысль словно бы находится в подвешенном состоянии меж двумя противоположностями, которые прежде, казалось, исключали друг друга. Амбивалентным – это значит, что оценочное суждение, при относительной приемлемости двух противоположных решений, колеблется в выборе, как буриданов осел.

Поистине, есть достаточно оснований, чтобы говорить о кризисе в области современного мышления и современного знания, кризисе, столь фундаментальном и столь далеко зашедшем, с каким мы вряд ли когда-либо сталкивались в предшествующие, известные нам периоды жизни в прошлом.

Интеллектуальная составляющая всеобъемлющего культурного кризиса, который мы переживаем, заслуживает преимущественного рассмотрения также и потому, что ее можно выделить и описать гораздо более объективно, чем вызывающие опасения события общественной жизни, и, кроме того, судить о ней можно без всякой предвзятости. Она лежит, во всяком случае для огромного большинства, вне сферы вражды, конфликтов и злой воли. Она свидетельствует о кризисе, но, строго говоря, не расстройстве или развале. Само собой разумеется, что под интеллектуальным кризисом следует понимать не сопротивление со стороны мышления, находящегося под политическим давлением, но само развитие науки – так, как оно проявляется там, где дух все еще обладает свободой, в которой он нуждается, чтобы оставаться тем, что он есть. Если не говорить о таких странных блюдах, как μάτεσις (мáтесис) по-марксистски или по-нордически11* (которыми кое-кто всерьез хочет нас потчевать), полной свободой все еще обладают прежде всего естественные науки, с их лидером – математикой. Естественные науки до сих пор интернациональны. Никакие предвзятости не могут помешать ходу исследований. Национальная зашнурованность тех или иных стран причиняет естественно-научному мировому обмену и совместной работе исследователей не так уж много вреда. Субъектом, который мыслит в сфере естественных наук, все еще является человек, без каких-либо дополнительных уточнений. Гуманитарные науки, имеющие отношение к духовной культуре, издавна в гораздо большей мере, нежели естественные науки, были связаны с национальным характером и государственными границами. Это заложено в самой природе их предмета. Они с бóльшим трудом восходят на тот уровень духовной свободы, который сообщает им качественные свойства науки. Угрозы и политическое принуждение неотвратимо разят их в самое сердце. Тем не менее на небосклоне гуманитарных наук пока еще относительно ясно. И когда там видится что-то действительно новое: существенные изменения в методе и во взгляде, дальнейшее накопление и обработка материала, новый синтез, – над всем этим шумливые приспешники той или иной политической системы нисколько не властны.

Если же научное мышление в целом пребывает в состоянии кризиса, то это кризис, развивающийся изнутри, а вовсе не вызванный соприкосновением с пороками общества, утратившего равновесие. Это процесс, проходящий в самой сфере духа и увлекающий науку по узкой, крутой, почти недоступной тропинке к вершинам, с которых едва ли откроется путь куда-либо дальше. В кризисе чистого мышления человеческое скудоумие или духовный разлад не принимают участия. Именно утончение инструмента познания и углубление самой воли к познанию являются причиною кризиса.

Поэтому кризис не только неизбежен, но желателен и благотворен. Здесь, по крайней мере, пока еще ясно, каково стремление нашей культуры. Но это стремление вперед, с обогащенными средствами, через нынешние неразрешимые сомнения и неуверенность, от настоящего – к будущему. Мысль видит перед собою свой путь и должна по нему идти. Не останавливаясь и не поворачивая назад.

Простая констатация уверенности, что, по крайней мере, в одной исключительно важной сфере курс выбран правильно, поддержит и успокоит тех, кто стал бы отчаиваться в будущем нашей культуры. Каким бы обескураживающим ни был кризис мышления, в отчаяние приведет он лишь тех, кому недостает мужества принимать эту жизнь и этот мир такими, какими они нам дарованы.

VII. Всеобщий упадок способности суждения

Если отвлечься от того, как порождаются знания и идеи, и обратить взгляд на то, как знания распространяются, а идеи подхватываются и пускаются в обращение, картина сразу меняется. Общее состояние того, что может быть охарактеризовано как людское мышление, это не только состояние кризиса, но состояние кризиса, чреватого разложением и опасностью.

Сколь наивной кажется нам сейчас радостная иллюзия прошлого столетия, видевшего в прогрессе науки и распространении всеобщего образования залог и обещание непрерывно совершенствующегося общества! Кто еще всерьез верит, что переход триумфа науки в еще более прекрасный триумф техники может спасти культуру! Или что искоренение безграмотности положит конец невежеству! Нынешнее общество, вдоль и поперек окультивированное и почти сплошь механизированное, выглядит совершенно иначе, чем грезившаяся картина Прогресса!

В нашем обществе множество опасных симптомов, которые лучше всего охватывает понятие «упадок способности суждения». И это весьма постыдно. Мы живем в мире, который осведомлен о себе самом, о своей природе и своих возможностях во всех отношениях гораздо лучше, чем в любой предшествующий период истории. Мы на самом деле объективно знаем лучше, чем раньше, как устроено и как себя ведет мироздание, как действует живой организм, как соотносятся между собой вещи духовного свойства, как последующее проистекает из предыдущего. Субъект человек знает себя и свой мир лучше, чем раньше. Человек действительно стал более способен судить о чем-либо. Интенсивно, поскольку его ум проникает глубже в связь и состав вещей; экстенсивно, поскольку его знание равномерно распространяется на гораздо более широкие области; и прежде всего поскольку гораздо большему числу людей, по сравнению с прошлым, стала доступна определенная степень познания. Общество, взятое как абстрактный субъект, познает само себя. «Познай самого себя» всегда считалось воплощением мудрости. Вывод кажется непреложным: мир стал мудрее. – Risum teneatis[47]…

Мы знаем лучше. Глупость, во всех ее проявлениях, пустая и смехотворная, злобная и вредоносная, никогда еще не устраивала таких вакханалий по всему миру, как ныне. Сейчас она уже не смогла бы стать темой остроумного и насмешливого трактата гуманиста вроде Эразма, который был наделен благородным умом и всерьез обеспокоен состоянием общества. Как болезнь всего общества следует нам рассматривать нескончаемую глупость нашего времени, выискивать ее симптомы, трезво и беспристрастно, пытаться определить вид недуга и, наконец, обдумать средства выздоровления.

Ошибка вышеприведенного силлогизма: «самопознание есть мудрость – мир познал себя больше, чем раньше, – следовательно, мир стал более мудрым» – лежит в двойной двусмысленности понятий. Во-первых, в том, что мир познаёт и ведет себя не как абстрактный субъект, но выражает себя лишь в мыслях и поведении индивидуумов; во-вторых, в том, что в слове познание двусмысленность знания и мудрости остается неустранимой. Последнее едва ли нуждается в обстоятельном пояснении.

В обществе с всеобщим народным образованием, всеобщей и незамедлительной публичностью ежедневных событий и далеко зашедшим разделением труда средний человек ощущает себя все менее зависимым от собственного мышления и собственных действий. Пожалуй, это может на какое-то мгновение показаться парадоксальным. Ведь обычно считают, что в менее интеллектуальной культурной среде, с недостаточным уровнем знаний, мышление отдельного человека остается более связанным, чем в среде более развитой; более ограниченным и управляемым узким кругом собственного окружения. Такому более примитивному мышлению приписывают характер типического, по необходимости однородного. Сказанному, однако, противоречит тот факт, что подобное мышление, интегрированное в собственную жизненную сферу, с его ограниченными средствами и замкнутое внутри узкого круга, достигает уровня самостоятельности, который исчезает в более всесторонне организованные периоды. Крестьянин, шкипер или ремесленник былых времен обретал в совокупности своих практических знаний духовную целостность, с которой соизмерял и жизнь, и окружающий мир. Он понимал, что у него нет права судить о том, что лежит вне его кругозора (если только не был пустословом, какие встречаются во все времена). Он признавал авторитет – там, где видел, что не может полагаться на свое собственное суждение. Как раз в своей ограниченности мог он быть мудрым. И именно в такого рода ограниченности средств выражения, опиравшейся на устои Священного Писания и пословиц, обретал он свой стиль и подчас делался красноречивым2.

Современная организация распространения знаний очень быстро приводит к прекращению благотворного воздействия подобных духовных ограничений. Среднему человеку в западных странах сейчас известно абсолютно все, и еще что-то сверх этого. У него газета за завтраком и радио – стоит только подойти и повернуть ручку. Вечером – кинофильм, игра в карты или какая-нибудь встреча, после того как он целый день провел на предприятии или за торговым прилавком, где не приобрел ничего поучительного. С небольшими изменениями эта картина, пусть усредненно, подходит ко всем, от рабочего и до директора. Единственно лишь стремление к собственной культуре, не важно, в какой области и с какими исходными данными или какими средствами, может возвысить человека над общим уровнем. Заметим, что здесь речь идет о культуре в узком смысле, то есть о своего рода сокровищах красоты и мудрости в индивидуальной жизни. Не исключено, что человек невысокой культуры тем не менее сможет придать своей повседневной жизни более высокую ценность каким-либо другим видом деятельности, нежели чисто культурным в узком смысле, – например, в сфере религиозной, социальной, политической или спортивной.

Но даже там, где он вдохновляется стремлением к знанию или красоте, из-за назойливого воздействия аппарата культуры ему будет трудно избежать опасности приобщения к навязываемым сведениям и суждениям. Знания, одновременно разнообразные и поверхностные, духовный горизонт, чересчур широкий для критически невооруженного глаза, неизбежно приведут к ослаблению способности критического суждения.

Навязывание и обезоруженное принятие знаний и суждений не ограничивается только интеллектуальной сферой в узком смысле слова. И в том, что касается эстетических и эмоциональных суждений, средний современный человек испытывает сильнейший натиск дешевой массовой продукции. Чрезмерное предложение тривиальных развлечений задает размытое и фальшивое обрамление его вкусам и ощущениям.

К этому добавляется еще и другой сомнительный, и неминуемый, фактор. В более ранних и более замкнутых обществах люди сами создают и культивируют увеселения: пение, танцы, игры, атлетику. Они поют, танцуют, участвуют в играх все вместе. Для современной культуры все это в подавляющей степени сводится к одному и тому же: приглашают исполнителей, чтобы они пели, танцевали, разыгрывали разные игры. Разумеется, соотношение исполнители и зрители есть нечто изначально данное, также и в более ранних культурах. Но сейчас пассивный элемент постоянно увеличивается по сравнению с активным. Даже в отношении спорта, мощного фактора современной культуры, все больше и больше возрастает масса, ради которой разыгрываются спортивные игры. Отдаление зрителей от активного участия в происходящих событиях делает еще один шаг. От театра к кинематографу происходит переход от лицезрения игры – к лицезрению тени игры. Слово и движение уже более не живое действие, но всего лишь их репродукция. Голос, звучащий в эфире, всего лишь эхо. И даже зрелище спортивных состязаний подменяется суррогатом радиосообщения или спортивной колонки в газете. Во всем этом лежит некая обездушенность и немочь культуры. На примере искусства кино в особенности это очень заметно еще в одном отношении. Драматизм вообще почти полностью переместился во внешнюю видимость, рядом с которой живое слово занимает лишь второстепенное место. Искусство видеть превратилось в навык быстро схватывать и постигать постоянно меняющиеся визуальные образы. Молодежь овладела этим кинематографическим видением в такой степени, которая просто ошеломляет людей постарше. Таким образом изменившаяся духовная Einstellung [установка] означает выключение целого ряда интеллектуальных функций. Нужно отдавать себе отчет в том, насколько уровень духовной энергии, требующейся, чтобы следить за ходом комедии Мольера, отличается от того уровня, который нужен, чтобы смотреть кино. Вне всякого стремления поставить интеллектуальное понимание над визуальным, нужно все же признать, что кино оставляет определенное число эстетико-интеллектуальных средств восприятия невостребованным, что тоже вносит свой вклад в ослабление способности суждения.

Механика современных массовых развлечений также чрезвычайно препятствует концентрации. Потребность углубиться во что-то, отдаться чему-то разрушается механическим воспроизведением увиденного и услышанного. Погруженность и освящение отсутствуют. Погруженность в глубины самого себя, чувство святости мгновения суть вещи, совершенно необходимые человеку, чтобы обладать культурой.

Подверженность визуальной внушаемости – пункт, который реклама использует для атаки на современного человека, с его пониженной способностью к самостоятельному суждению. Это в равной степени касается и коммерческой, и политической рекламы. Возбуждающий образ – основа рекламы – призывает мысль к осуществлению пробудившегося желания. Реклама до предела нагружает образ эмоциями. Она наделяет его настроением и взывает тем самым к появлению суждения, для возникновения которого достаточно лишь мимолетного взгляда. Если задаться вопросом, как, собственно говоря, реклама воздействует на индивидуум и тем самым выполняет свою коммерческую функцию, то ответ будет вовсе не прост. Действительно ли решается человек на покупку товара из-за того, что прочел или увидел соответствующую рекламу? Или она всего лишь закрепляет воспоминание, на которое потом люди чисто механически реагируют? Или здесь действует некая духовная интоксикация? – Еще труднее описать воздействие политической рекламы. Действительно ли избирателя, идущего к урне для голосования, побуждает к принятию решения вид всех этих мечей, топоров, молотков, шестеренок, кулаков, восходящих солнц, окровавленных рук и суровых лиц, с помощью которых различные партии разыгрывают в поле его зрения свои нехитрые фокусы? Мы этого не знаем и должны с этим смириться. – Ясно, однако, что реклама, во всех ее формах, не только спекулирует на ослабленной способности к суждению, но из-за чрезмерного распространения и напористости сама способствует этому ослаблению.

Наше время, таким образом, стоит перед удручающим фактом. Два великих культурных завоевания, которыми особенно привыкли гордиться: всеобщее образование и современная гласность, – вместо того чтобы регулярно вести к повышению уровня культуры, напротив, несут с собой явные проявления вырождения и упадка. Всевозможные виды знания проникают в массы в невиданных дотоле объемах и формах, но этого недостаточно для применения знания в жизни. Непереработанное знание препятствует выработке суждения и закрывает путь к мудрости. Onderwijs maakt onder-wijs[48], – ужасная игра слов, но, к сожалению, она полна глубокого смысла.

Будет ли общество неминуемо отдано во власть процесса духовного измельчания? Как далеко зайдет этот процесс? Или наступит момент, когда, полностью исчерпав все возможности, зло само себя уничтожит? – Вопросы, которые мы отложим до завершения нашего рассмотрения, но и тогда они не найдут окончательного ответа. А пока что бросим взгляд и на другие симптомы вырождения в интеллектуальной области.

VIII. Снижение потребности в критике

Не говоря уже о всеобщем ослаблении способности суждения – внешние формы явления мы рассмотрели выше, – есть все основания указать на ослабление потребности в критике, омрачение критической способности, утрату понимания истины; и на сей раз это не массовое явление в среде потребителей знания, но органический недостаток производителей знания. Рядом с этими проявлениями упадка стоит еще и другое, а именно – искажение роли науки или злоупотребление наукой как средством. Попробуем подойти к этой группе явлений и по отдельности, и в их связи друг с другом.

Одновременно с тем, что наука продемонстрировала доселе невиданные возможности господства над природой и тем самым обеспечила расширение человеческой мощи и достигла глубин проникновения в строение всего сущего как никогда ранее, теперь она гораздо менее способна заставить считаться с собой как с оплотом и критерием достоверного знания и оставаться путеводной нитью для жизни. Соотношение различных функций науки полностью изменилось.

Этих функций издавна было три: приобретение и умножение знаний, воспитание общества в культурном отношении и создание возможностей применения и обуздания сил. На протяжении двух столетий становления современной науки, в XVII и XVIII вв., между двумя первыми функциями сохранялось определенное равновесие, тогда как третья еще значительно отставала. Восхищались просвещающим прогрессом познающего духа и отступлением невежества. Никто не ставил под сомнение культурно-воспитательную и направляющую ценность науки. Опираясь на нее, строили больше, нежели мог выдержать ее фундамент. С каждым новым открытием все лучше постигали мир и его законы. Просветленность сознания давала также и определенный нравственный выигрыш. Зато третья из названных функций – приложение науки для развития технических возможностей – проявлялась все еще слабо. Электричество оставалось курьезом для развлечения образованной публики. Способы приложения силы, в том числе и в качестве тяги, вплоть до XIX в. ограничивались издревле известными формами. Соотношение функций науки: культурного воспитания, умножения знаний и их технического применения – для XVIII столетия можно выразить как 8 : 4 : 1.

Если выразить то же соотношение для нашего времени, то оно выглядело бы, вероятно, как 2 : 16 : 16. Соотношение этих трех функций полностью изменилось. Возможно, признание незначительности культурно-воспитательной ценности науки в сравнении с ее познавательной и прикладной ценностью вызовет бурное негодование. И все же: можно ли утверждать, что поразительные открытия современной науки, которые, по сути, понятны лишь ограниченному кругу ученых, пошли на пользу всеобщему культурному уровню хоть сколько-нибудь существенным образом? Даже самое превосходное преподавание в университетах и средних школах ничего изменить здесь не может: в то время как содержание научного знания и прикладная ценность науки с каждым днем неизмеримо возрастают, ее культурно-воспитательная ценность не увеличилась в сравнении с прошлым веком; она даже меньше, чем была в XVIII столетии, когда в деле интеллектуального образования предстояло сделать еще очень многое, – при том что теперь всеобщий уровень образованности, достигаемый на основе начальной школы, гораздо выше.

[47] (Смогли бы вы) удержаться от смеха? – Гораций. Наука поэзии, ст. 5. – Пер. М. Дмитриева.

[48] Игра слов возникает из-за наличия приставки onder, под-, недо- в обоих словах, в состав которых входит wijs, мудрый. Onderwijs, которое происходит непосредственно от wijzen [показывать, направлять], означает образование (букв.: указание, направление, подстраивание). Оnder-wijs – недоумок. Таким образом, фраза приобретает смысл: «Образование делает недоумком».