Осень Средневековья. Homo ludens. Тени завтрашнего дня: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

^3* Эскимосы карибу – особая этнокультурная группа эскимосов, обитающая в канадской тундре к западу от Гудзонова залива; в отличие от большинства эскимосов, рыболовов и охотников на морского зверя, – бродячие охотники на карибу (американских диких северных оленей).

^4* В 1932 г. всю Америку всколыхнуло так называемое дело Линдберга. У знаменитого американского летчика Чарлза Линдберга, в 1927 г. впервые перелетевшего Атлантику, был похищен единственный малолетний сын. Когда несчастный отец внес огромный выкуп, выяснилось, что мальчик уже давно мертв. После беспрецедентной по размаху полицейской акции был арестован и предан суду по обвинению в похищении и убийстве Чарлза Линдберга-младшего некий Бруно Ричард Хауптман, неоднократно судимый, эмигрант из Германии. Он был признан виновным и приговорен к электрическому стулу. Процесс вызвал огромный резонанс в США, многие сомневались в основательности доказательств вины Хауптмана, ходили слухи, что показания из него были выбиты, немецкая националистическая пресса объявила процесс Хауптмана «еврейскими происками», направленными против «истинного арийца» и т. п.

^1* В 1916 г. Китай (с 1911 г. – республика) фактически распался на ряд территорий, в каждой из которых правящие группировки претендовали на власть над всей страной. На юге, в провинции Гуандун с главным городом Гуанчжоу (европейское название – Кантон), укрепилось правительство, образованное партией Гоминьдан (национальная партия) во главе с Сунь Ятсеном (до его смерти в 1926 г.) и Чан Кайши (правильнее – Цзян Цзяши). В дела Китая постоянно вмешивалась Япония: в 1932 г. в Маньчжурии (Северо-Восточный Китай) с помощью японской армии было создано марионеточное государство – империя Манчжоу-Го. В 1937 г. началась Японо-китайская война (до 1945 г.), в ходе которой большая часть Китая была оккупирована японцами; Гуанчжоу был взят в 1938 г.

1* Фердинанд Хёйк – герой авантюрного романа De Lotgevallen van Ferdinand Huyck [Похождения Фердинанда Хёйка] (1840), созданного нидерландским писателем Якобом ван Леннепом.

1* Пьóше-Фер Бернар, настоящее имя Андре Антуан Бернар дё Сэ́нте (1751–1818), член конвента во время Французской революции, сменил свои два имени на Пьóше-Фер и отбросил вторую часть своей фамилии (ассоциировавшуюся со словом святые). День св. Андрея, 30 ноября, приходился на десятый день месяца фримера французского революционного календаря и знаменовал собою праздник железной киркомотыги (фр. piochefer). Новым именем Пьóше-Фер Бернар желал подчеркнуть твердость своих революционных принципов. Он был сторонником Робеспьера и после падения последнего, при Наполеоне, отошел от политической деятельности, вернул себе прежнее имя и стал судьей; после восстановления монархии изгнан из страны как голосовавший за казнь Людовика XVI.

Тени завтрашнего дня[44]. Диагноз духовного недуга нашего времени

Предисловие к первому и второму изданиям

Книга представляет собою переработанный доклад, прочитанный мною в Брюсселе 8 марта 1935 г.

Возможно, на основании изложенного на этих страницах многие сочтут меня пессимистом. На это я могу ответить только одно: я – оптимист.

Предисловие к седьмому изданию

Если через три года та же книга выходит вновь без каких-либо изменений, не следует делать вывод, что автора ни в коей мере не коснулась критика, которой подверглись его суждения. И до, и после автор осознавал наличие многих пробелов и мест, где он не слишком удачно излагает свои доказательства. И все же работу над вопросами, столь злободневными, как те, что здесь рассматриваются, произведение, столь явно обязанное взгляду на один определенный период, следовало бы – поскольку и спустя три года спрос на него все еще существует – либо писать заново и, по сути дела, иначе, либо оставить его таким, как оно есть, раз уж оно обрело свой собственный путь. Для первого мой взгляд еще не созрел: времена нынче запутанней, чем когда-либо ранее.

В этом предисловии все же хотелось бы вкратце остановиться на нескольких пунктах. Многие спрашивали меня: вы видите наше время и нашу культуру в столь черном свете и тем не менее считаете себя оптимистом? – Мой ответ: да, именно так. Оптимистом называю я не того, кто при виде самых угрожающих знаков упадка и разложения беспечно восклицает: «А! Пустяки! В конце концов все уладится!» Оптимистом я называю того, кто даже тогда, когда путь к улучшению едва заметен, все же не теряет надежды.

Многие говорили мне: вы ставите диагноз болезни, но не предлагаете ни прогноза на будущее, ни терапии недуга. – О том, что я не в силах дать прогноз, я и сам заявил (6-е изд., с. 200). Взяться за лечение, когда зло въелось так глубоко, было бы еще более дерзко. Указать возможности выздоровления – вот самое смелое, до чего я жажду возвыситься. Несколько ближе я подошел к этому вопросу в статье Der Mensch und die Kultur [Человек и культура]. Schriftenreihe «Ausblicke», Stockholm, Bermann-Fischer Verlag, 1938.

Пусть каждый для себя решит, возможен ли рост шансов на выздоровление. Да или нет, главное – сохранять мужество, веру и исполнять свой долг.

I. Настроения заката

Мы живем в каком-то безумном мире. И мы это знаем. Ни для кого не было бы неожиданностью, если всеохватывающая одержимость взорвется однажды неистовством, из которого бедная Европа вынырнет отупевшей и поглупевшей; при этом моторы все так же работали бы и флаги все так же реяли, но дух отлетел бы.

Повсюду – сомнения в прочности общественного устройства, в котором мы существуем, смутный страх перед ближайшим будущим, чувство упадка и заката нашей цивилизации. Это не просто кошмары, мучающие нас в праздные ночные часы, когда пламя жизни горит слабее всего. Это трезво взвешенные ожидания, основанные на наблюдениях и выводах. Мы завалены фактами. Мы видим, как на наших глазах расшатывается почти все то, что некогда казалось прочным, священным: истина и человечность, разум и право. Мы видим государственные институты, которые более не функционируют, производственные структуры, которые балансируют на краю гибели. Мы видим, как безрассудно расточаются силы нашего общества. Грохочущая машина нашего кипучего времени, кажется, вот-вот остановится.

Но на ум сразу же приходит обратное. Никогда еще не было времени, когда человек настолько осознавал бы неотступную задачу сотрудничать в сохранении и поддержании земного благоденствия и культуры. Никогда ранее труд не был в таком почете. Никогда человек не был настолько готов работать, дерзать, в любое мгновение посвящать свое мужество и свою личность всеобщему благу. Он не утратил надежды.

Чтобы цивилизация была спасена, чтобы она не канула в вековечное варварство, но, сохранив высшие ценности, которые являются ее наследием, перешла в новое и более устойчивое состояние, ныне живущему поколению необходимо полностью отдавать себе отчет в том, насколько далеко зашел распад, который ей угрожает.

Лишь недавно настроения грозящего заката и разрастающегося упадка культуры стали всеобщими. Для большинства только экономический кризис, пережитый собственной плотью (большинство теперь более чувствительны плотью, нежели духом), приготовил почву для таких мыслей. Вполне очевидно, что те, кто привык систематично и критически размышлять о культуре и общественной жизни: философы и социологи, – увидели раньше других, что с хваленой современной культурой не все в порядке. Для них давно стало ясно, что расстройство экономики есть лишь одно из проявлений культурного процесса гораздо более широких масштабов.

В первые десять лет этого века пугающие ожидания, связанные с будущим культуры, еще вряд ли были известны. Трения и угрозы, потрясения и страхи наличествовали тогда, как и в любое другое время. Но они не казались, быть может за исключением опасности Революции, которую марксизм явил миру, болезнями, угрожавшими крахом всего мирового устройства; и даже сама Революция выступала для ее противников как опасность, которую можно устранить или отвратить, – тогда как ее сторонники видели в ней спасение, а не гибель. Декадентские настроения девяностых годов прошлого века почти не выходили за рамки литературной моды. Акции анархистов, казалось, утихли с убийством Мак-Кинли^1*. Социализм, по-видимому, развивался в направлении реформизма. Первая Мирная конференция^2*, несмотря на Англо-бурскую и Русско-японскую войны, как будто бы возвещала наступление эры мировой гармонии. Основным тоном повсеместных настроений в культуре оставалась твердая вера, что мир, управляемый белой расой, находится на верном и широком пути согласия и благоденствия, в условиях свободы и человечности, под защитой знания и могущества, достигших, казалось, почти пика своего развития. Согласия и благоденствия – если бы политика сохраняла разум! Но именно этого она и не делала.

Даже годы Мировой войны не привели к переменам. Всеобщее внимание тогда направлено было на непосредственные заботы: собрать все силы, чтобы пройти через это, а затем, когда все это останется позади, все делать гораздо лучше, да-да, непременно делать как следует! – И даже первые послевоенные годы прошли для многих все еще в оптимистических ожиданиях благословенного интернационализма. К тому же наступление кажущегося расцвета промышленности и торговли, которому, однако, суждено было прекратиться в 1929 г., сдерживало всеобщий культурный пессимизм в течение этих нескольких лет.

Ныне же сознание того, что мы переживаем сильнейший, грозящий гибелью кризис культуры, распространилось в самых широких слоях. Untergang des Abendlandes3* стал для множества людей во всем мире сигналом тревоги. Это не означает, что все читатели прославленной книги Шпенглера превратились в сторонников его взглядов. Но она приучила их к мысли о возможности упадка современной культуры, тогда как прежде они были проникнуты безотчетной верой в прогресс. Непоколебимый культурный оптимизм все еще является достоянием тех, кто либо из-за недостатка проницательности не в состоянии осознать, чего именно не хватает культуре, ибо сами затронуты процессом упадка, либо, вооружившись спасительным социальным или политическим учением, полагают, что у них в руках мешок, полный будущей культуры, которую они готовы тотчас же вытряхнуть на обделенное человечество.

Между охваченными культурным пессимизмом и уверенными в грядущем земном блаженстве находятся те, кто видит серьезные беды и пороки нашего времени, кто, если и не знает, как их преодолеть или устранить, все-таки трудится и не теряет надежды; кто пытается их осознать и намерен преодолеть все невзгоды.

Было бы крайне интересно, если бы удалось изобразить на графике ускорение, с которым слово Прогресс выходило из употребления во всем мире.

II. Страхи сейчас и раньше

Можно поставить вопрос, не переоцениваем ли мы серьезность кризиса культуры просто в силу того, что осознаем его с такой ясностью. Опасные периоды в прошлом ничего не знали об экономике, социологии, психологии. К тому же им недоставало непосредственной и всеобщей публичности относительно всего происходящего в мире. Мы же, напротив, видим каждую царапинку на глазури, слышим каждый треск в швах. Само наше точное и многостороннее знание постоянно вынуждает нас задумываться о бесспорной рискованности происходящего, в котором мы обретаемся, о чрезвычайно лабильном характере общества как такового. Мало того, что наш «горизонт ожиданий», как недавно метко выразился Карл Маннхайм1, стал значительно шире, теперь все находящееся вблизи него или на нем самом мы видим в бинокль нашей многогранной науки с пугающей ясностью.

Поэтому необходимо исторически ориентировать наше осознание кризиса – в сравнении с крупнейшими потрясениями прежнего времени. Тотчас же бросается в глаза существенное различие между тем, что мы видим сейчас, и тем, что виделось раньше. Сознание того, что наш мир (велик он или мал) в опасности, что ему угрожает упадок или закат, живо переживалось во многих эпохах. Однако, как правило, такое сознание было неотделимо от ожидания близящегося конца света. Ожидание, само собой, приводило к тому, что мысль «как отвратить беду?» не возникала вовсе. Прежнему кризисному сознанию, по самой природе явления, никогда не сопутствовала научная формулировка. Как таковое, оно принимало по преимуществу религиозные формы. В той мере, в коей мысли о конце света и Страшном суде оставляли место тревогам чисто земного свойства, ощущение надвигающейся гибели выражалось в неустойчивом состоянии смутного страха, частично находившего выход в ненависти, направленной против сил, которые люди считали виновными в земных бедствиях, а то и видели в них всеобщее зло: это могли быть еретики, ведьмы и колдуны, богачи, королевские советники, аристократы, иезуиты, франкмасоны, – в соответствии с тенденциями того или иного периода времени. Победа грубых и примитивных норм суждений в настоящее время у многих до чрезвычайности оживила фантастические измышления по поводу злых сил, направляемых дьяволом. Даже образованные люди сейчас во множестве поддаются злобе дня, разделяя суждения, которые были бы простительны лишь для низкой и невежественной черни.

Не всякое ожидание будущего и осуждение настоящего исходило в прошлом из представлений о предстоящем конце света и вечном возмездии. Бывали периоды, когда люди жили верой в прекрасное будущее на земле, которое придет на смену нынешним дурным временам. Но и тогда ожидания такого рода отличались от культурного сознания настоящего времени. Людям казалось, что прекрасное будущее всегда где-то рядом, оно вот-вот настанет, и обрести его можно будет через осознание своих заблуждений, преодоление недоразумений и обращение к добродетели. Изменение виделось в форме некоего предстоящего поворота.

Так смотрели на это религиозные учения, которые, помимо вечного спасения, проповедовали также и мир на земле. Так виделось это Эразму: теперь, в отвоеванном знании античной культуры, люди обрели ключ, открывающий доступ к чистым истокам веры; ничто более не препятствует земному совершенству, как далеко оно бы ни простиралось; этот новый взгляд должен будет вскоре принести плоды согласия, человечности и образованности. Для Просвещения XVIII в. и для Руссо, который к нему примыкает, благополучие мира также было просто делом сознания, поворота в умах. Для деятелей Просвещения вопрос заключался в отказе от суеверий и в триумфе науки; по мысли Руссо – исключительно в возврате к природе и следовании добродетели. Из древнего, постоянно обновляющегося представления просто об обращении или повороте общества произросла, по сути дела, также идея революции. Термин революция заимствован из вращения колеса. Образ в течение длительного времени неизменно связывали с колесом Фортуны, с королями, опрокидывающимися вместе со своими коронами4*. Наличествовала здесь также и мысль об обращении небесных тел. По отношению к государству этим словом первоначально обозначают простой политический поворот, вроде событий 1688 г.5*. И только после того как завершился грандиозный феномен 1789 г.6*, понятие революции на протяжении XIX столетия наполнилось всем тем содержанием, которое было придано ему социализмом. Революция как идея неизменно сохраняет связь с прежней концепцией: благо, сразу и навсегда.

[44] Huizinga J. In de schaduwen van morgen. H.D. Tjeenk Willink & Zoon N.V., Haarlem, 1939.