Две стороны Луны. Космическая гонка времен холодной войны: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Как пилот командного модуля, Эл основное время проводил в Дауни, готовясь к той сложной части полета, которую ему предстояло выполнять в одиночку на окололунной орбите, пока мы с Джимом будем заниматься трехдневными исследования на поверхности. Еще ни один американец не проводил так много времени в космосе один, да еще в таком сложном космическом корабле. Элу придется самостоятельно выполнять все маневры, которые выполняет экипаж из трех человек.

Пока Эл был в Калифорнии, мы с Джимом в основном проводили время на Лонг-Айленде, где корпорация Grumman собирала и испытывала наш улучшенный лунный модуль, а еще на мысе Кеннеди или в Хьюстоне. Мы прогоняли все сложные и трудоемкие имитации, стараясь проработать все, с чем могли столкнуться при посадке и наших длительных походах по Луне. Стратегия заключалась в том, чтобы отработать сценарий для каждой возможной аварии. Как оказалось, мы могли столкнуться как минимум с одной аварийной комбинацией, которую даже NASA не предвидело.

Вновь мне пришлось «наслаждаться» полетами на «Рвотной комете» KC-135, в которой я интенсивно тренировался перед полетом на «Джемини-8»; тогда Дик Гордон был моим дублером, и он же оказался дублером теперь, на «Аполлоне-15». На тренировках мы с Диком вместе с Джимом и его дублером Джеком Шмиттом регулярно ездили на авиабазу ВВС Эллингтон в Хьюстоне или авиабазу ВВС Патрик на мысе Кеннеди, откуда начинались полеты на KC-135. Самолет переделали так, чтобы отрабатывать задачи, которые нам предстояло выполнять в невесомости космоса или при пониженной гравитации на Луне. Иногда Эл Уорден тренировался вместе с нами, готовясь к ВКД на обратном пути к Земле.

Пока самолет размером примерно с «Боинг-707» выписывал в небе одну параболу за другой, а внутри него двукратная перегрузка вновь и вновь сменялась невесомостью, как на аттракционе, мы отрабатывали сложные элементы будущей программы. Чтобы подготовить нас с Джимом к обстановке на месте, сделали макет переднего люка и площадки перед входом в лунный модуль, жестко закрепив его внутри опустошенного фюзеляжа, и мы практиковались входить в него и выходить обратно в скафандрах. Другой макет изображал секцию с сиденьями лунного ровера и прикручивался болтами в другой части фюзеляжа – на нем мы отрабатывали движения на сиденьях, вновь в скафандрах.

Было крайне непросто имитировать эти маневры, притом что действовать мы могли только в те краткие периоды, когда в самолете была невесомость или одна шестая от земного притяжения. В длинном самолетном брюхе звучала громкая сирена, отмечающая начало и конец каждого такого периода. Невесомость длилась лишь 15–20 секунд, когда самолет проходил вершину параболы. Одну шестую от земного притяжения мы испытывали примерно столько же, но когда KC-135 летел по другой траектории. Как только раздавалась сирена, мы начинали выполнять ту часть, которую могли завершить за эти 15–20 секунд, например, залезали в ровер и крепили ремни безопасности. Снова звучала сирена, предупреждавшая: период уменьшенной в шесть раз силы притяжения заканчивается – ждите следующий, чтобы продолжить или повторить упражнение. Если самолет пикировал, то сирена раздавалась снова, когда пилот брал штурвал на себя, выводя машину из пике, и предупреждала: сейчас начнутся перегрузки, равные двойному притяжению Земли. Это делалось затем, чтобы мы успели занять безопасную позицию и не покалечились, когда самолет перейдет в горизонт и вновь станет набирать высоту.

Кроме инженеров из нашей команды поддержки летных экипажей вместе с нами на тренировки летала пара специалистов по безопасности, которые следили за положением наших тел и помогали нам расположиться удобнее, если казалось, что мы при возникновении силы притяжения можем пораниться. Я никогда во время тренировок не бился, меня не тошнило, но часто зеленели лицом ребята, которые летали с нами, например, журналисты, которым разрешали иногда снимать тренировки. Тех, кому становилось плохо, пристегивали ремнями в задней части самолета, откуда они за нами и наблюдали. Полет мог длиться два часа, и никто не собирался заканчивать его раньше, чтобы сократить мучения представителей прессы. Им просто давали побольше рвотных пакетиков, чтобы они дотянули до конца испытания.

Последний полет на невесомость стал самым длинным. Наверное, мы 130 раз описали тогда параболу. Мы этого не знали, но Эл подстроил все так, что мы установили новый мировой рекорд. Когда самолет приземлился, нас уже ждал фотограф, чтобы в ознаменование этого события сделать снимок всей команды.

Кроме того, на авиабазе ВВС Эллингтон я часами изучал аппарат для отработки посадки на Луну – «летающую кровать», такую же, из которой Нил Армстронг катапультировался незадолго до полета на «Аполлоне-11». В начале программы «Аполлон» таких «летающих кроватей» построили четыре штуки, но на практике они оказались ненадежными и постоянно ломались, поэтому ко времени «Аполлона-15» действующим остался всего один аппарат.

Каждый раз, когда учебный аппарат для посадки на Луну (LLTV) разбивался из-за неисправности, и пилоту приходилось катапультироваться, среди руководства NASA начиналась буря. Многие считали, что несуразные штуки слишком опасны и астронавты чрезмерно рискуют на тренировках. Но я, как и все командиры экспедиций по программе «Аполлон» с посадкой, считал, что мы рискуем куда сильнее, если попытаемся посадить реальный лунный модуль на поверхность Луны без опыта выполнения посадок на LLTV. Конечно, от полетов на нем волосы слегка становились дыбом. Сравнить такой летный опыт просто не с чем, разве что с управлением вертолетом – в чем-то похоже.

Немного времени мы потратили на то, чтобы пройти интенсивный курс пилотирования вертолетов. Мы с Диком Гордоном две недели тренировались в вертолетной школе ВМФ в Пенсаколе, штат Флорида, и было здорово не думать ни о чем, кроме полетов. Чтобы не терять навык после окончания курса, мы летали на вертолетах NASA на базе Эллингтон, и часто по субботам я улетал тренировать взлеты и посадки в окрестностях лагуны Клир-Лейк.

Но именно LLTV лучше всего позволял освоить координированный полет, используя управление обеими руками, чтобы контролировать координатные перемещения лунного модуля (вперед-назад, вверх-вниз и влево-вправо). Пилот самолета имеет дело лишь с четырьмя степенями свободы: самолет может лететь только вперед, хотя способен крениться, наклоняться и уклоняться. Вертолет, как и LLTV, располагает шестью степенями свободы: вперед-назад, вверх-вниз и влево-вправо; но на вертолете все равно проще летать, чем на LLTV, потому что нет ракетного двигателя переменной тяги, как у «летающей кровати», который нам следовало использовать, чтобы безопасно сесть примерно со 150 метров. Одна неприятная особенность LLTV, вызывавшая много проблем, заключалась в использовании перекиси водорода в ракетных двигателях ориентации. Когда в Хьюстоне стояла влажная погода, выхлоп этих двигателей создавал густые облака пара, которые время от времени полностью перекрывали пилоту видимость. Но возможность таких тренировок была неоценима, и я летал на LLTV два-три раза в месяц по мере приближения даты запуска.

Другие важные тренировки – интенсивная подготовка к геологическим изысканиям, то есть к полевой работе геолога. Мне очень нравились подобные занятия. Я любил походы. Они позволяли оторваться от тренажеров, симуляторов и прочего железа на целых трое суток за каждый выход. И еще после тяжелого дня полевых работ можно было вечером опустошить несколько банок пива.

По вечерам после многих таких походов мы обсуждали, как лучше назвать лунные кратеры и горы, которые мы так упорно изучали. С формальной точки зрения одобрять предложения по наименованию элементов рельефа Луны может только Международный астрономический союз, и, как оказалось, его членам не понравились некоторые выбранные нами имена. Например, оттуда нам прислали длинное, очень серьезное письмо, в котором изложили причины своего несогласия с именем кратера Безымянный: «Нельзя так назвать кратер. Это просто противоречит логике».

Но именно те имена, которые выбрали мы, и прижились, и их стали использовать все геологи и ученые, работающие с нами в NASA. В итоге названия вошли во все официальные документы, что, по сути, перевесило возражения МАС.

Сначала мы плохо понимали, насколько сложной окажется наша геологическая деятельность. Я уже давно интересовался этой наукой: искусство интерпретации истории длительностью в миллионы лет по образцам камня и структурам рельефа стало естественным продолжением моего давнего увлечения историей и археологией. Но оказалось, что некоторым моим коллегам по NASA вовсе не интересно узнавать, чего мы достигли в этом аспекте. Например, мне ни разу не удалось уговорить Дика Слейтона съездить с нами в геологический поход или хотя бы посетить геологическую тренировку. В такие минуты с ним становилось по-настоящему тяжело разговаривать. Он замыкался и отстранялся.

Помню одну встречу с Диком поздно вечером в его кабинете. Я отчаянно настаивал, чтобы мы взяли еще всего один небольшой геологический инструмент – легкие алюминиевые грабли. Дик вообще не хотел меня слышать. Он просто сидел, развалившись в кресле, жевал сигару и буквально упирался рогом, когда я объяснял, что грабли помогут нам подбирать небольшие камни. Точно так же он отверг мою идею взять в полет телеобъектив с высоким разрешением для съемки удаленных геологических объектов, изучить которые вблизи у нас не будет времени.

Я понимал, чего он опасался: дополнительные грузы добавят лунному модулю массы, а модуль и без того был тяжелее всех летавших из-за ровера и всего дополнительного оборудования, которое нам требовалось для более длительного пребывания на Луне. Избыток массы – критическая проблема для любого космического аппарата, и Комиссия конфигурационного контроля NASA внимательно следила, чтобы масса не превышалась. Еще в начале программы «Аполлон» специалистам-техникам пришлось провести ревизию и пересмотреть необходимость каждого предмета на борту. Они пытались убрать любой возможный источник появления даже самой незначительной лишней массы. И они сократили количество пластырей в аптечке. Но я был уверен, что место для двух предметов, на которых я настаивал, найдется. На некоторых фазах полета нам требовалось меньше топлива в баках, чем в предыдущих экспедициях, потому что мы сразу перехватим командный модуль после взлета с Луны, не делая лишний виток по окололунной орбите, как раньше.

Дик в конце концов согласился, но мне все-таки пришлось потратить время, отстаивая позицию в высших инстанциях. Среди верховных руководителей NASA и ведущих инженеров уже вошло в традицию отвергать предложения о расширении научного компонента экспедиций «Аполлонов». Вероятно, они думали: «Видел один камень – видел их все. К черту геологию. Просто наберем камней и полетим домой». Но после того, как была решена титаническая задача по доставке человека на Луну и его благополучному возвращению на Землю, взгляды на науку стали меняться. Я твердо уверен, что во многом это случилось благодаря энтузиазму и блестящим заслугам профессора Ли Сильвера, нашего главного научного ментора, открывшего нам мир геологии.

Ли Сильвер был вдохновенным учителем и прекрасным человеком. Он мог совместить обучение с развлечением. Профессор умел объяснять сложные вещи, заряжая нас энтузиазмом по поводу всего, чего можно достигнуть в геологическом изучении Луны. Ли тесно сотрудничал с начальником нашей геологической научной команды Гордоном Суонном. Они крепко дружили, и с ними обоими складывалось прекрасное сотрудничество. Но именно Ли обычно возглавлял группу геологов, с которыми мы выходили на полевые работы, готовил поездки в области, напоминавшие по геологическому строению то, что может нам встретиться на Луне. Как минимум раз в месяц в ходе нашей двадцатимесячной подготовки Ли и его ребята привозили нас в различные места, где нам приходилось работать все больше.

Мы отправлялись на Гавайи, в Рио-Гранде, пустыню Мохаве, калифорнийские горы Орокопия и исследовали горную цепь Сан-Габриэль. Нас учили внимательно наблюдать и анализировать увиденное. Нам показывали, как отбирать ключевые образцы пород, объяснявшие, как сформировался конкретный участок земной коры. Ведь нам предстояло отыскать такие камни, которые раскроют тайну происхождения нашей космической соседки.

Поначалу мы слабо понимали, чего от нас хотят. Например, когда меня попросили в одну из первых поездок в горный массив Орокопия описать, что я вижу, то я сумел выдать лишь что-то вроде:

– Боже, как много всего на той стороне холма!

Ли Сильвер помог нам начать разговаривать на языке геологов, и скоро это «много всего» мы описывали как гранит, базальт, песчаник или конгломерат, а форму камней – как угловатую, с притупленными углами или округлую. Следуя по длинному пути к месту работ, он мог внезапно заставить нас остановиться на обочине там, где дорога прорезала гору, и потребовать описать слои скальных пород, которые мы видим на обнажении.

Одним из любимых заданий Ли был сбор «комплекта» – набора каменных образцов, показывающих геологические условия и разнообразие участка. Основной и дублирующий экипажи постоянно по-дружески соревновались, поэтому мы с Джимом стремились собрать как можно более впечатляющий «комплект», чтобы обставить Дика Гордона и Джека Шмитта. Джек стал первым профессиональным геологом, отобранным в отряд астронавтов, и его знания и навыки подталкивали нас к тому, чтобы учиться самим. Это означало и то, что они с Диком спаялись в команду, которую непросто обыграть. В путешествии на Гавайи мы с Джимом попали в грозу на одном далеком горном склоне и подошли к нашей геологической задаче с несколько меньшим, чем обычно, энтузиазмом. Ну и, разумеется, пропустили что-то важное. Джек и Дик, наоборот, не пропустили, и потом насмехались над нами, говоря:

– Не думайте, что из-за маленького ледяного дождика можно и сачкануть.

Они подкалывали нас без злобы, но их шутки держали нас в тонусе ничуть не хуже.

Получив достаточно знаний, мы стали проводить пробные геологические траверсы, как если бы находились на поверхности Луны. С собой мы носили рюкзаки похожей формы, оборудованные радиопередатчиками, через которые могли общаться с тренировочным «Центром управления полетами» – одним из геологов, который находился в палатке на другой стороне исследуемой нами горы. Эти упражнения очень помогали нам научиться описывать детали ландшафта для тех, кто не может их наблюдать вместе с нами.

В месяцы, которые мы проводили с нашими менторами-геологами, родилась новая концепция, которую можно было бы называть «планетарная полевая геология». Во многом это скорее искусство, чем наука, потому что работать приходилось в очень отличающихся и более сложных условиях, чем встречают полевые геологи на Земле: враждебных и не прощающих ошибок, при жестких сроках, не позволяющих вернуться еще раз в уже посещенную точку – во всяком случае, за одну человеческую жизнь. Земной полевой геолог может иногда неделями или месяцами в одном месте повторять изыскания, чтобы дополнить или повторно оценить условия находок, а нам приходилось анализировать объекты и оценивать их научную значимость мгновенно, не останавливаясь, чтобы посмаковать значение находок. По сути, оставалось полагаться лишь на интуицию и навыки сбора образцов: на каждый отводилось пять секунд, чтобы его рассмотреть, может быть, десять секунд, чтобы устно описать, после чего требовалось его упаковать в мешок и двигаться дальше.

Ключевым фактором успеха такой выдающейся экспедиции был выбор места, где нам следовало сесть и выполнить исследования. Рассматривалось много хороших посадочных площадок, и у каждой были свои горячие сторонники. В Вашингтоне даже собрали большое совещание, чтобы решить этот вопрос. Выбор свелся к двум точкам: одна – Холмы Мариус, другая известна как Борозда Хэдли.

Борозда Хэдли – длинная впадина глубиной 300 и шириной 1400 метров на берегу одного из лунных морей – Моря Дождей. Находится каньон рядом с одной из самых величественных горных цепей на Луне – Апеннинами, насчет которой считалось, что здесь можно отыскать остатки изначальной коры древней Луны.