— У таракана жиру много...— вопит Патрон.
— При царе Горохе, когда свечи не было,— вопит кто-то.
И сквозь все это, сквозь весь этот шум и гвалт, продирается густой бас Варавы:
Молитву пролию ко господу
И тому возвещу печали яко там душа мои исполнится
Поет он, облокотившись на стол и подперши голову руками. Благовещенский, Гарин и Петрович составляют хор и напевают:
Приятна, весела,
Разумна и мила.
Как роза расцвела.
Как лилия бела.
Как крылышки бы ей.
Так стала бы порхать Кто?
Сашенька, душенька.
Варава надевает ризу, берет в руки кадило и встает в передний угол.
— Святая великомученица Лупетка, моли бога о нас,— заводит он, и хор отвечает.
— Помяни, господи, раба твоего Патрона и сотвори ему ве-е-ечную память!— гремит Варава.
— Вечная память, вечная память,— поет хор, поет сам Патрон.
Пение, крики, заунывное монотонное чтение,— все это перемешивается в какой-то невыразимый кавардак. 1Всем хочется спать, но все стараются мешать друг другу. Вон Благовещенский задремал в углу. К нему подкрался Патрон и подставил щепоть табаку. Благовещенский вдохнул весь табак и как дикий соскочил со своего места. Он глупо озирается кругом.
— Ха-ха-ха!—заливается Патрон.—Неужели вам. Благовещенский, не нравится?
— Патрон!
— Просвирня!
— Подлец!
— Сволочь1
В одном углу опьяневший Змей рассказывает товарищам, как однажды зимой он ночью шел по улице и над ним разверзлись небеса.
— Это над Змеем-то?
— Врет, поди.
Пьяный Петрович схватил за руку Благовещенского и подтащил его к гробу.
— Пошлепай его теперь. Благовещенский... Ха-ха-ха!
— Уйди ты от меня, подлец...— пропел Благовещенский, едва поводя помутившимися глазами.
Петрович посмотрел на него, подумал с минуту и с силой толкнул в угол. Кубарем покатился Благовещенский, а Петрович сел к столу и призадумался.