— Надо в лес уходить, батько, — глухо проговорил Йосип. — Баб и детей уводить.
Мельник оперся кулаками на стол, глядя исподлобья на зятя. Под глазами залегли тени, лицо заострилось, словно за ночь мужик постарел на добрый десяток лет. Видать, и правда, ТЕ плату берут высокую.
— Мы на другом берегу, — наконец процедил, хищно прищурившись.
— И что? — Йосип отодвинул жену, с трудом поднялся с лавки, вплотную подошел к тестю. — Они по насыпи перейдут.
— Не перейдут! — упрямо повторил Михась. — Река оборонит. Не пустит.
Йосип криво усмехнулся.
— Неужто она тебе слово дала? Поклялась?
Мельник едва заметно кивнул.
— Да если б и поклялась, — горячился нащадок лесных хозяев, — она из любой клятвы ручьем вытечет, обойдет договор. Это ж вода, ей нельзя верить.
Дядька Михась тяжело вздохнул, осмотрелся. Взволнованная невестка прижимала к себе проснувшуюся дочурку. Сонный Петрусь крепко держался ручонками за материну рубаху. Орыся растерянно переводила взгляд с отца на мужа. Пришлая ведьма уставилась на хозяина черными глазищами.
Ядвига отчаянно сжала кулаки. До крови закусила губу, чтобы не разреветься.
Черный дым над родным домом!
Тато?
Жив? Ещё жив! Надолго ли…
Она знает.
Она тоже чует.
«Твоя матуся меня кличет…до рассвета»...
Рассвет скоро.
Слезы катились по щекам.
Из спальной комнатенки донёсся протяжный, полный нестерпимой боли стон. Юстина не то что в лес уйти, она сейчас на ноги не встанет!
Панночка упрямо вскинула подбородок, оглядывая лица в полутьме хаты.
Дядька Михась — старый упырь, прикидывает, как им быть…
Йосип, потерявший в одночасье и отца, и названного брата…
Орыся зареванная, беспомощная девчонка — даром, что мужняя жена...
Измученная бессонной ночью Марфа с двумя детьми и третьим под сердцем.
Все смотрели на гостью. Кто с сомнением, кто со страхом, кто с затаенной обидой.
Это не холопы. Приказывать им не в ее власти. Захотят уйти — они в своем праве. Пусть уходят.
Она шляхтинка. Ей не пристало бояться!
Долгое молчание камнем повисло в хате. Только скулил за стенами ветер, да Мельничиха что-то негромко напевала, утешая Юстину.
Наконец старый Михась принял решение, кивнул Йосипу: