Мельничиха скорбно покачала головой. От таких гостей добра не жди. Раз уж среди ночи пёрлись за реку на мельницу, да потащили по морозу бабу на сносях, — значит, стряслось что-то и вправду жуткое.
Муж растолкал ее с час назад, велел одеваться, жарко топить печь, греть приготовленную с вечера кашу, — встречать дорогих, чтоб им пусто было, гостей. Сам отправился будить работников. Мало ли…
Откуда мельник узнал — Гануся не спрашивала, привыкла за долгие годы к странностям.
А уж когда в темноте коморы мелькнула хвостатая тень и блымнули два жёлтых глаза, то и ясно стало, с какой стороны беда идёт — ведьмачка в гости заявится. О-хо-хо, горе горькое!
Черная тварючка била хвостом по впалым бокам, скалилась и подло шипела на мельничиху, словно говоря, — быстрее, дура неповоротливая…
Нет уж, бисова звирюга, не напугаешь! То Гануся разумела добре — если нечисть одразу не тронула, знать, ей от людей чего-то нужно.
Убедившись, что хозяйка проснулась, зажгла лучину и стала торопливо собираться, лячная кошь мяукнула, скользнула в тени над порогом, и — пропала.
Мельничиха плюнула в сердцах вслед ведьминой твари и отправилась будить Марфу с Орысей. Мало ли…
Мужики, бережно держа гостью, помогали ей добраться до хаты. Ясна панна повисла на руках и едва ноги переставляла. Кажись, и глаз не открывала, только тихонько стонала.
— Тягнить ее в дом, дурни. Та швыдше!!!
Гануся поудобнее перехватила смолоскип, освещая двор, заодно раздавая наказы.
— Йоська, ирод, не боись за ту кляту конячку. Иди в хату. Штефан, песий выкормыш, не спи! Телегой займись! Орыся, доця, бегом постель готовь! Ганька, дура бестолковая, куда с торбами прешь?! Панну первой уложить надобно…
На девку-ведьмАчку мельничиха покосилась хмуро, но, заметив зареванное лицо, смягчилась, тяжело вздохнула, смиряясь с неизбежным и учтиво поклонилась.
— Прошу пани до хаты. То велика честь для нас.
Девчонка обернулась, словно только заметила хозяйку и дрожащими губами прошептала:
— Тато…он…там… остался!
Она всхлипнула, вытерла рукавом мокрые щеки и вдруг запрокинула лицо к черному ночному небу, чуть слышно шепча наговор. Сквозь жалобный скулеж ветра и скрип старой яблони слов было не разобрать. Только поземка перестала вьюжить, замерла на миг, взлетела шальным вихрем, и растеклась шелковой волной по мерзлой земле, выбеливая и двор, и дорогу, и дальний берег реки.
Мельничиха отпрянула в страхе, по спине пробежал ледяной озноб.
Это ж надо! Вот так, в открытую ведьмачить! Да за полночь, да на чужом подворье!
А девчонка разом устало сгорбилась и, словно оправдываясь, пояснила:
— Это…чтобы следы скрыть.
******
Панну раздели, разули и, напоив горячим молоком с медом, уложили на кровать. Измученная страхом и дорожной тряской Юстина заснула мгновенно.
Верная Ганька прикорнула рядом на большущей скрыне, подложив под голову те самые, домашние подушки. Мурза свернулась у Юськи в изголовье, негромко мурлыча, мягко перебирала когтистыми лапками.
Ядвига постояла, прислушиваясь к дыханию сестры — хриплому, прерывистому. Неужели таки застудилась в дороге? Потом, тихо прикрыв хлипкую дверцу хозяйской спаленки, уперлась лбом в шершавые доски.
Сил не было.
Вот совсем…
Старый Михась заботливо обнял панночку за плечи, отвел от двери и силой усадил за стол, подвинул кружку горячего травяного отвара, миску свежего творога и краюху хлеба.
— Колбасы хочешь? — грустно улыбнулся мельник, вспоминая, как в конце осени воеводина дочка с голодухи крала у него харчи. — Или сала копчёного? А?
Девочка слабо помотала головой. Кусок в горло не лез. На столе потрескивали свечи — редкость для простой селянской хаты.