И нити людских жизней в тонких белых пальцах…
Сколько же их было?
Нитей…
Оставшихся дней…
Ядвига тряхнула головой, прогоняя видение, буркнула под нос:
— Будет Божа матинка из-за тряпки алтарной тебя наказывать. Она же баба, сама рожала. Знает, как это…
В хату вбежала мельничиха, на ходу обматывая голову платком, потопталась в дверях, переводя дух, потом, плюнув на приличия, подошла ближе. Помялась и протянула:
— Пани, може, вам уйти? Незамужней девке с роженицей… — тетка Гануся запнулась.
— До биса, — упрямо заявила Ядвига, не отпуская руку сестры. — Я буду помогать!
Мельничиха неодобрительно покачала головой, но перечить ведьмачке не посмела. Подумала немного и, решительно подвернув длинные рукава рубахи, принялась наказывать подоспевшим бабам.
— Марфа, топи печь, грей воду! И свечи тащи. Не впотьмах же нам сидеть! Ты, — она ткнула пухлым пальцем в настороженную служанку, — шо ты приперла в торбах? Чиста тканина е?
Ганька часто-часто закивала. И метнулась в угол развязывать прихваченные из дому узлы. Тетка Гануся покосилась на растерянную панночку и принялась увещевать:
— Рожать собралась ясновельможная. Може, и рановато ей, бедолажной, токмо ничего не попишешь! Ну да ладно! Я вона троих родила и внуков приняла. Справимся! Моя старша донька в городе живет, за важным паном замужем. Ну, как паном — купчишкой из мелких. Но при грошиках! Сынок мой якраз до них поехал. Ох и добрые гостинцы привезет, — голос тетки Гануси журчал речными волнами, шуршал чистым сухим зерном, баюкал, заговаривал боль. — На Орыськину свадьбу приехали такие знатные, на санях, да с бубенцами! Всё село гудело…
Вот же чертова баба, удивилась Ядвига. То собак спускает и лается, то ночь не спит, заботится о незваной гостье. «Чертова баба» между тем зажигала принесенные свечи, болтая без умолку. Вспомнила и про сварливую куму, которая полгода, как позычила денег и не отдает, сволота жаднючая, и про новую хату, что надобно молодятам ставить, только, опять же, денег не хватает, а Йоська, бисов сын, в лесу швендяется, нет, чтобы по хозяйству помогать; и про муженька непутевого, который только и гаразд, что наливку глушить. Вишневую и малиновую. А ещё сливовую. Хотя сливовую и сама Гануся дюже уважает. Вот родит ясна панна, мы с ней по чуть-чуть…
Не все же мужикам добро переводить…
В крохотной спаленке стало намного светлее. Золотистые огоньки приветливо замигали, разгоняя тени. Мурза шмыгнула на подушку, ласково потерлась усатой мордочкой о хозяйскую щеку, заурчала, отгоняя страхи. Юстина задышала спокойнее, слабо улыбнулась говорливой бабе, повернулась к притихшей панночке.
— Ядька, не ходи. Я боюсь…сама. И Мурзу не гони, она хорошая.
Мельничиха застыла с открытым ртом, только сейчас заметив черную тварючку, а та прищурила наглые глазюки и оскалила клыки, насмехаясь над струхнувшей теткой.
Гануся ругнулась одними губами и обреченно махнула рукой, смиряясь с неизбежным.
*****
Со двора донёсся злобный собачий лай, псы яростно зарычали, срываясь с цепей. Грызля с Хватом дом сторожили справно. Втихаря не подобраться…
Ядвига выглянула в мутное крохотное окошко. Темный предрассветный час. Кто за воротами — поди пойми!
Псы внезапно сменили грозный рык на радостное повизгивание.
Свой!
Распахнулась входная дверь, потянуло сырым холодом. В хату ввалился Йосип.
— Батьку! Мамо! — прямо с порога крикнул хлопец, надсадно закашлялся, вытер лицо мокрой шапкой. — Ядька! Вы где все!? Прокидайтесь!
От громкого дядькиного голоса заплакала маленькая дочурка Марфы, захныкал, просыпаясь, Петрусь. Мельникова невестка кинулась в темный закуток к детям, подхватила на руки испуганную дочку, начала баюкать.
Старый Михась вышел к столу, зажег свечи и выжидательно уставился на зятя. Тот, переведя дух, докладывал:
— Верхне село горит! Стрельбы не чув! Люди вопили и кони ржали… — он хмуро покосился на панночку, — поместье… дым черный валит. Дядьки Лукаша… нема… больше! — Йоська отвернулся к стене, часто заморгал, сдерживая злые слезы, и тише добавил. — И Миколы! Я их…не чую. Близко не ходил. Сразу назад метнулся. Напрямик, через лес.
Он рухнул на лавку, сгорбился, уронил голову на руки. Орыся подбежала к мужу, обхватила крепко-крепко, что-то ласково зашептала на ухо, утешая.