Калина тоже нахмурился, открыл рот, закрыл. Спросил другое:
— Да почему Сто Мах?
— Потому, что велик он. Птица за сто махов не перелетит.
Калина головой покачал.
— Ты же говорила, Чага на пороге топчется? Чем угощать будете?
— Авось, того хватит, что скопили, — вздохнула Марга.
На том и порешили.
Марга, разохотившись, решилась: к ухоронке своей Калину подвела. К яме, ловко ветками березовыми укрытой. Земля в Березыне ровная была, гладкой скатертью стелена, а тут будто камнем пробило...Стояла в той яме чудная вещь.
Ветки оттащила, открыла.
— Смотри, какое диво. Тебе одному показываю.
— Что сие? — Калина присел на корточки, а затем, не чинясь, на карачки опустился, чтобы лучше разглядеть.
— Птица-пустая-голова, — выдохнула Марга.
Калина только крякнул.
У птицы той тело было длинное, узкое, жестоко изломанное; одно крыло оторвано с мясом, второе к земле повернуто...Голова с большим клювом и впрямь пустой казалась, будто яйцо выпитое; глазища огроменные напросвет глядели. Вся птица белого пера: дождь не брал, время не чернило.
— Я туда спускалась, — призналась Марга, поймав взгляд Калины на себе, — сперва с Радом, затем одна. Смотрела, трогала...Холодная она, гладкая, будто и живой сроду не была. От кости животной, сухой да желтой, хоть какое тепло идет, а тут — будто само перо тепло втягивает, только коснись. Раньше глубже стояла, мы думали, Березыня ее совсем заберет...Только нет. Вот, поднимает, будто из себя выбросить хочет...
Калина выпрямился, глянул бездумно, проговорил медленно.
— Думаю я, березовая девушка, что есть тут недалеко проторочь. Оттудова и Чага свалилась, и птица эта...Березыня твоя что, Березыня — придел. Не она одна такая. Не по своей воле шастает. От Чаги ей самой не избавиться, а как скинет — и вам свободу даст. Пока при себе держит, кормит да поит, потому что вы ей — единственная огорожа...
***
А сувстречали их все Марговы сродники. Знали, кого приведет — березки нашептали, птицы напели. Вот и — встали друг против друга.
Люди вышли в белом да красном, праздничном, только девицы — в темном уборе. В цвет поздней крови березовой.
Марга, как заведено, в ноги старому Вархуше повалилась.
— Ты прости меня, Сто Мах-батюшка, прости дочь свою непутную, а привела я к дому не гостя заблудшего, привела я жениха сестрицам-девицам!
Калина приосанился, плечи развел, ногу на каблук выставил, глянул на девушек лихо, с подмигом.
Те зашумели, закачались, зазвенелеи тонкими златыми подвесками, точно и впрямь — молодые березки.
Вархуша молчал, глядел цепкими, острыми глазами. Марга уже видела, что глянулся старшему молодец: кровь с молоком, не гнилая дресва.
Самому-то старшему много зим сравнялось, а все на покой не торопился. Был он, как сама Марга, свилеватым: от того не сильно ее любил.
Тут и Калина себя показал: в пояс поклонился, со всем почтением, коснулся рукой земли. Решился старший.