Стол свадебный славный поставили: мясо свежее, красное да белое; мед сотовый; сок березовый розовый, пенный; печево румяное...
Девицы-красавицы одна к одной у стола того встали. Платья черные, косы белые, подвески золотые. Стояли, покачивались, посмеивались, друг с дружкой перешептывались.
И ветра не было, а березки так же над головами шумели, разговаривали.
Марга в сторонку отошла, чтобы глаза не мозолить. Калина перед девицами гоголем прогулялся, себя показывая.
Только взялись все в общей тишине за чарки березовые, как затемнело.
Пришло.
Вархуша, вскричав радостно, первым ничью повалился: верил, что сама Чага спешит свадьбу почтить. Хорошая примета.
За ним и прочие растянулись.
От горячего, ознобного дыхания гнулись березыньки, плакала Березыня золотом листьев. Налегла туча черная, встала гроза страшная. Тяжкий воздух стал, густой, гарный. Падали молнии, одна за другой, грохотали; точно цепи, обвивали те молнии березы. От таковых объятий протягивались на белой коже борозды черные, рубцы глубокие — варом их лечили.
Встала Чага.
Встал Калина, выпрямился в полный рост.
Помстилось Марге, что глаза его зажглись алым. В волосах — золото, во рту — серебро.
Сродники ее лежали лицами вниз, распластанные, под спудом свово страха — точно под камнем.
Калина вдруг засвистел, перекрыв гул и грохот, закричал зычным криком:
— А ну, смотри на меня, старая пиявка, толстая задница! Жиру нагуляла, насосалась, тяжела стала?! А погляди, что есть у меня — тебе того не достать! Тебе без того не уйти!
Так кричал, и гусли свои над головой вытянул.
Марга смотрела: жилки у тех гусель были точно яровчатыми, так и горели золотом, так и гудели гудом.
— Выходи, выходи, змеища, да на честный бой!
Зажмурилась Марга, жуть взяла: вот ударит Чага, сотрет, сметет удальца. Но не было того. Чага будто надвинулась. Открылись у ней глазки: много, много их стало, и все на одном Калине сошлись, точно лучи-стрелы.
Марга боялась не меньше своих, а может — и поболее.
Оторвала голову — черную чугунину — от земли, посмотрела одним глазом. Дрожали березки, тряслась земля.
Один Калина не дрожал, не трясся, не прятался: стоял прямо, кричал зло, весело.
Марга всхлипнула.
— Не бойся, матушка, обороню, — шепнула Березыне.
— Не бойся, молодец, не подведу, — шепнула Калине.
Подхватилась, и так, цепляясь за траву, жмурясь от громовых ударов, от горячего ветряного взвою, побежала к горлышку.
Жаром горел в ладони алый камешек.