— Сразу видно, что не кусали они тебя…
— Гуси разве не щиплют?
— Щиплют девок на вечорках, а гуси кусаются, зубы видел?
— Нет, не пришлось как-то гусям в клювы заглядывать, — с тихим смехом отозвался кнут. — Впрочем, вот тебе мое слово, к гусям я вообще равнодушен. Хочешь, на руки подхвачу? Ладно, ладно, пойдем… Прикрою, напарник.
— Видит Коза, вот только проболтайся кому-то…
— Сохраню твою тайну. За малую послугу.
Насторожился Сумарок.
— Какую это?
Сивый улыбнулся:
— Позже, Сумарок. Позже с тобой сочтемся.
Марга, чисто умытая, свежая да причесанная, кашу раскладывала. Не пышно ели, но вкусно: у Марги рука легкая на стряпню была. Вот и кашу собрала рассыпчатую, пуховую, с коринкой, со сладким корнем… Иль зевала с завыванием, волосы сушила. Степан что-то царапал с видом безумным, топорща усы, подгрызая писало. Раньше все дощечки деревянные с собой таскал да бересту, а как разжился по знакомству бумагой, так на кожаный снурок ее посадил вперемеш с берестой, чтобы надолго хватило.
Сумарок, вглядевшись, только сообразил, что одна из палочек-костяночек писчих к Иль перешла, ей она и волосы крепила…
Калина полулежа лениво щипал струны. Вскинул глаза на подошедших, запел легко, сладко:
— На горе стоит дубочек,
Тоненький да гнутый,
По твоим глазам я вижу,
Что ты…
Ммм, удивительный… А что, братец-кнут, споем на два голоса, как прежде певали?
Сивый фыркнул.
— Какой я тебе братец, мормагон?
Калина глаза закатил.
— Что ты здесь, на лужке, вообще забыл? Али гулял мимо?
— Не я должен был Грай-Играй сторожить, да Варде припало со своей сорокой-щекотухой какие-то батарейки столбовые выискивать.
— Вот уж правду молвить, красная ниточка! — встрял Степан, бойко, как воробышек, отряхиваясь.
— Какая еще ниточка?
Калина молвил протяжно:
— Совсем ты, Сивый, мышей не ловишь…
Хмыкнул кнут, быстро из муравы полевку выдернул за хвостик.
— Этих, что ли?
— Фу, экая пакость!