Лежала та зеркальным пластом, лемешным отвалом; в глубине черной Сумарок себя видел, кнута подле.
Ровно в капсуле, подумал.
— Что, — проговорил трудно, — прощаться явился?
Сивый опустился рядом.
Заговорил с запинкой, на себя не похоже:
— Ты когда меня схватил, так ровно вспышка озарила. Я все почуял, что ты чувствовал, все узнал. Страх, слабость… и другое. То, чему названия не знаю, чего не понимаю вовсе, это ваше, это выше… Крепко не по себе мне стало.
— Так что же…
— А после решил — лучше я сгибну, за руку тебя держа, чем века проживу, боясь коснуться.
Вздохнул Сумарок, зажмурился. Как раз забили барабаны истово, застучали, заныли волынки…
Загудел Гусиный лужок.
Сивый молчал, ждал ответа.
Встряхнулся, поднялся Сумарок, развернулся к огням, к теням длинным… Кнуту руку протянул:
— Ну, чего к месту прикипел? Пойдем танцевать!
***
— Чаруша! Каурый! Проснись!
Чаруша вздрогнул, не сразу сообразил, кто да зачем его зовет-кличет.
Уснул мертвым сном, ровно колода — дрых без просыпу. К утру еще и дождик накрапывал, да и наплясался-накружился до одури.
— Что такое?...
Над ним склонялся Калина. Без улыбки обвычной, смурный.
— Беда, чаруша. Пойдем, только тихо.
Сумарок кивнул, покрывало скинул, быстро огляделся. С одного бока крепко спала, в комочек сжавшись, Марга; с другого Иль-разбойница разметалась на спине, что кошка, сладко сопела. Дальше Перга в две дырки свистел.
— Что стряслось-то? — спросил чаруша, когда отошли дальше.
Мормагон обернулся на него.
— Смерть.
Чаруша споткнулся.
— Кто?!...
— Да сам сейчас увидишь.
И увидел. Не сдержал вздох горький.
Ох, Кут, несчастный ты мужик…
— Да как же это… Да как такое содеялось? — причитал головщик, заламывая руки над телом, ничью простертым.