Отвечал Сивый со злым смешком:
— Полезно им бояться. В тонусе держит.
Варда отвечал с укоризной:
— Страх рождает злобу. Злоба — скудоумие. На что нам такой скот, мелкий, тупоумный да злобный?
Сивый сердито отвел с лица волосы.
— Узоров не разводи, Варда.
— Твоя правда. Довольно сказанного. Вот что… Вернемся к месту. Всех ты порешил, а повыспросить бы не мешало, кто навел.
Кнут сердито плечами дернул.
— Так кровь спросим. Кровь — не язык, лгать не обучена. Благо, там ее нонче — ведрами черпай…
В сон Сумарок провалился, как в беспамятство. Все утро проспал, весь день, только к сумеркам очнулся. В горнице один был, кнуты убрались.
Умылся, одежу переменил — вздел порты, рубаху с подпояской — да вниз спустился. Как раз к вечерней трапезе собирали. Гости тут же гудели. Было людно, но места каждому хватило.
Разглядел Сумарок и пастухов озерных, что с места на места во время урочное воду лежалую, ленивую, гонят; и земледелов, что пуховую-рассыпчатую черную землю взращивает да позже оратаям на ярманках сбывают; и офеней-коробейников с товаром не мудрым, да всякому нужным; и мужей богатых, тороватых; и хлынов, что в трынку играют, до черного волоса обирают…
Самому в сотрапезники молодые ребята достались, по виду — из скатников хожалых, тех, что лесами-чащобами бродят, сбирают бусины, что в земле до срока лежат. Сидели тесно, голова к голове, говорили жарко, быстро.
Сумарок к окну подсел, к речам тем невольно слух преклонил.
— А говорят, зверь их порвал, как есть порвал…
— Да какой же это зверь? Да чтобы вывернуть человека, как шапку, а? Да где ты такого найдешь?
— Крови-то, крови, ровно свинью кололи…
— А одному молодцу, говорят, голову как молотом к наковальне примазало…В кашу вот…
Тут снедь да пиво поднесли, примолкли хожалые.
Сумарок хмуро поглядел в свою кашу — разваристую, луком да мясом щедро сдобренную — ущипнул переносицу.
Ох, Сивый, светло лунышко, подумал. Беда мне с тобой.
Чтобы с разговорами-расспросами не лезли, открыл переплет, Степана Перги задорное, занозистое творение. Читал да в окно поглядывал: как раз работники костры ладили.
И то верно. Ночь Соловьиная наступала, Ночь Длинная.
Его удача, что под крышей выпало встречать. Праздник темный, ночь белая, из-под крова в эту пору нельзя было выходить. Люди не спали, вместе ее коротали. Свои, чужие ли, все сходцы, кого как застигло. Огонь жгли, песни певали, плясы плясали, отгоняли злое шумом да жаром-угаром.
Даже Сумароку не доводилось Ночь Соловьиную в поле ночевать, всегда успевал до дома какого странноприимного добраться.
Только навернул пару ложек — кальнул в калитке кто-то, застучал.
От переплета голову поднял, глянул в окно.
Ночь Белая шла, от того небо светло было, в сиреневом мареве. Костры вились, что ленты девичьи: бледно горели, лиловое цветение разгоняя.
Между огнями девица стояла: длинная и белая, в точности как сама Ночь.
— Да то дурочка наша, — вздохнул работник, перед Сумароком кружку с узваром поставил, — как Ночь Соловьиная, так является. Все ходит-бродит, плачет, руки ломает, просит проводить…