И ушла.
Сумарок за столом сидел, в окошко глядел.
Стекла не было, ветер запросто волосами играл.
Амуланга, кряхтя, подошла, устроилась напротив. Стали глядеть оба, как занимается солнышко.
— А про это мы кнутам не скажем, — сказала Амуланга раздумчиво.
— Не скажем?
— Потому что ежели ты про порох мой сболтнешь…Так не серчай, чаруша, а я поведаю, как ты с Иль-разбойницей, кошкой течной, жался-миловался.
— Не так было!
— Кто разбираться станет? Я нож воткну, а ты провернешь.
Захотелось вдруг Сумароку — схватить за плечи мастерицу, тряхнуть так, чтобы зубы клацнули, чтобы голова мотнулась.
Видать, угадала она что-то по лицу его — отодвинулась.
— Уговор? — спросила ласковым голосом.
Цуг-цванг, вспомнилось вдруг Сумароку.
Невеселое слово, глухое и матово-звонкое, как удар в железо в темноте.
Его уронил старший кнут, и, кажется, касалось оно Сумарока. Кнуты говорили между собой, покуда он спал, до изумления измученный долгой погоней, а проснулся не ко времени, к окончанию беседу, к тяжелому этому слову.
Сивый горячим шепотом тогда заспорил, но чаруша подслухом быть не захотел — шумнул, потянулся, сел.
Варда поглядел на него так, словно все понял; поднялся легко, в темноту ушел. Сивый придвинулся, заговорил весело, на пальцы привычным манером волосы его набирая…
Позже Сумарок попробовал вызнать, что то слово значило, и Варда неохотно растолковал.
Куда ни кинь, а все клин.
Клин.
— Так что? Сговорились, милый?
Перегнулся Сумарок через стол, взял пальцами тонкие девичьи пястья.
— Слушай, милая. Ты мне люба, и знаем мы друг друга порядком. Одно скажу. Коли замыслишь клин между мной и кнутами вбить, вражду-рассору затеять, мое тебе слово — не пощажу, не помилую. Вертиго я не уступил, тебе и подавно.
Голове легко, весело стало, точно хмельной. Или ночка дикая аукалась, или другое что, а только Сумарок глаз не отводил, хватку не ослаблял — держал руки девичьи крепко, как шейки гадючьи.
— Услышала я тебя, Сумарок, — прошипела Амуланга. — Вырос щенок, смотри-ка...
Только тогда отпустил.
Откинулся на стенку. До ломоты устал, но знал, что спать-отдыхать нельзя сейчас, нельзя перед Амулангой слабость показывать.
Веки смежил, успокаиваясь; чувствовал на себе пристальный взгляд кукольницы. Шевелил ветер волосы, да горел перед глазами огненный росчерк.
Ночь Соловьиная