— Всем ты хороша, Иль-разбойница, а только сердце мое не свободно.
Блеснули в темноте белые зубы, дыхание жаркое шеи коснулось.
— На что мне сердце твое, дурачок? Тело возьму. Красивое, молодое, сильное…
— Нет. Нехорошо. Я обещал.
Рассмеялась Иль, головой покачала.
— Экий ты скучный. Жаль, — и, на ухо, добавила, — а то и втроем бы хорошо сладили, весело-сладко.
И звонко расхохоталась.
Не нашелся Сумарок с ответом. Едва успели подняться, как подступили к ним походники.
— Что у вас там стряслось? — спросила Амуланга наперво. — Что за огонь дикий, самородный?
— То же вызнать хотел, — Сумарок в лицо мастерице вгляделся.— Что в яйцах было?
— Порох едучий, — свела брови Амуланга. — Землица, в пыль растертая, угль толченый да сера, еще по мелочи…
Сумарок задумался.
Зато у Амуланги глаза зажглись — и нехорошим огнем.
***
— Как старшой-то?
— Ох, плохонек. Все бормочет себе под нос, да глядит избоку, точно умом скружился али притка случилась…
— Ну да зато князь не спросит…
…Сговорились так: навалился мол на возки зверина лютый, восхотел себе добычи, кладенец из тайного ларчика. Приняли бой дружинники хороборые, да которые полегли, которые поранены. Вот, старшому крепче всех перепало, даже разум помертвел.
— Мозги последние потерял, — припечатала Амуланга без жалости. — Охота тебе мараться было, Сумарок!
— Так ведь живая душа, — отвечал Сумарок.
Кукольница только отмахнулась.
С разбойниками прощались почти как с друзьями.
— А что, Василек-паренек, айда с нами? На что тебе дружина-стража зевотная? — смеялся Пешня, за плечи мальца приобнимая.
— Нам такие молодцы лихие нужны! — вторил Марода хрипато.
Василек тем словам лишь улыбался щербато да моргал часто.
— Бывай, чаруша, — Ильмень подошла, заглянула, кажется, в самую душу Сумароку, — чую, свидимся еще.
Руку протянула — Сумарок свою подал.
Иль же быстро, сильно к себе привлекла, поцеловала-укусила, лизнула жарко…