Вдругорядь разлетелся гул-гомон, силясь уйти, видно, пробоем, да и тут кнуты не сплоховали: выхватил Варда из волос гребешок костяной, ударил зубьями в землю, и обернулся тот гребешок лошадиной головой с алыми глазами. Схватила голова зубами рой, уши прижала, завизжала зло.
Сивый с места перекинулся, по льду скользнул вкруг той головы, каблуками борозды взрезал — полыхнули те борозды огнем. Вырвался гул-гомон из кобылячьей пасти, да огонь столбовой дальше не пустил.
А Варда меж тем отцепил от нитки, в волосы вплетенной, с колокольцами да бусинами, малую ракушку. Бросил Сивому, а тот прямо в огонь шагнул, поднял раковину…
Гибнущему в пламени железном гул-гомону только и осталось, что в устье занырнуть.
Сгинул тут и огонь, обернулся вкруг ног кнутовых лисой, да искрами истаял.
Сумарок помог Степану на ноги встать да одежу оправить.
Захлопали тут, раздался смех девичий.
Глядь-поглядь, стояла подле сама Трехглазка-утопица.
Смеялась, била в ладоши.
— Вот спасибо, молодцы! Избавили от стража лютого! Давно я кого-то из сброда вашего жду-поджидаю, да что-то не торопились вы…И тебе, чаруша, поясной поклон. Привел-таки волчин под стрелу.
Сумарок насторожился, сдвинулся — случись что, прыжком достать Трехглазку.
— То друзья мои. — Вымолвил строго. — Если худое замыслила…
— Друзья? Ошибаешься, — девушка усмехнулась, на лоб себе показала. — Вот она, дружба кнутовая. Вот она, любовь ихняя. Яры поцелуй, по сю пору огнем горит…
Из рукава вынула — ахнул Степан — стрелу. Да не такую, какую в тул укладывают, какой белку бьют. Была та стрела отдаленно с сеченем слична: и зыбка, и огнем нездешним горит и, по всем видать, опасна.
И не всякому по руке.
Трехглазка же стрелу ту бросила.
Кажется, вовсе без замаха — сама с ладони сорвалась. Мелькнула хвостатой молнией, ударила, ужалила — Варда глухо вскрикнул, пошатнулся, за плечо схватился.
— Ах ты, сучка! — взвился Сивый.
Вскинул плетку.
Сумарок похолодел.
— Нет! Стой!
Понял, что не поспеет остановить, посему — так прыгнул, Трехглазку хватая.
Упала плетка-говорушка, пропорола затылок, шею, куртку с рубахой, кожу с мясом рванула.
От лютой боли обмерло, онемело сердце, даже голоса на крик не стало, в голове затемнело. Начал колодой падать, а Трехглазка его подхватила, обвила руками и — спиной назад — рухнула в оконце, утягивая за собой.
***
— Смерть большая, смерть маленькая, смерть большая, смерть маленькая, смерть большая, смерть маленькая, — причитал кто-то в темноте жалким, плачущим голосом, и все щелкал, щелкал, ровно шариками костяными.
Когда щелкнуло особенно громко, у самого уха, он очнулся.