увидев меня, кричит:
— Все-таки идешь? Молоко парное дюже пользительное. Попей...
Пью молоко, вкусное и теплое. Чувствую, как телом овладевает приятная истома.
А дядя Вася — он видел, как мы с Груней, его племянницей, стояли на берегу реки и
разговаривали — вздохнул:
— Груня была красавица на все село...
И, затягиваясь дымом самокрутки, он вслух вспоминает. Я слушаю жадно, боясь
пропустить хотя бы одно слово...
...Той ночью фашисты убили тетю Стешу и начали жечь избу за избой. Хорошо,
что вскоре из Ряжска подошел истребительный отряд и вышвырнул оккупантов из села.
Закончилась война. Начали возвращаться фронтовики. Девушки стали выходить
замуж. Свадьбы справлялись одна за другой. А Груня загрустила, в себя ушла.
Учительствовать в школе наотрез отказалась. Нашлись злые языки, слушок по селу
пустили: порченая, мол, учительша.
Пришел с войны Яков, муж убитой фашистами Стеши. Долго плакал солдат над
родным пепелищем. Стал с горя выпивать. Однажды Якову довелось что-то ладить по
плотницкой части в доме Груниной матери. И с той поры повеселел мужик. А к осени
вовсе перебрался к Груне со своим инструментом и пожитками. [11]
Зажили они в полном согласии и достатке. Яков пить перестал. Родила Груня
троих ребятишек. И как на подбор — все они в маму. Выросли здоровыми и толковыми,
каждый определился в жизни.
— Попросилась на работу ко мне на ферму, в рядовые доярки, — рассказывает
Василий Данилович. — «Трудиться, дядя Вася, говорит, нигде не зазорно!» Вот ведь
какая она, наша Грунюшка! С тех пор и слывет передовой работницей.
Он глубоко вздыхает и здоровой рукой лезет в карман за кисетом.
— А я вот иногда задумываюсь: хорошо живет Груня, а жилось бы лучше, если
бы...
— Не война? — договариваю я.
— Да, много она бед натворила.
Василий Данилович молча и сосредоточенно курит, а я думаю о вдовах, что