Понимаешь, Грунька заметку где-то посеяла. Ну, затеряла. В моем макете окно
образовалось». — «Я-то при чем?» — удивился я. Сашка встал, как умел, в величавую
позу, выбросил руку и значительно произнес: «Поэтом можешь ты не быть, но стих в
газету дать обязан!» Сочинил я экспромтом такой стих: «Ох, Груняша-растеряша,
потеряла ты заметку, может, будет лучше, краше твой портрет на месте этом?»
Она горько обиделась и на другой день не пришла в школу. Лишь со временем
наладилась наша прежняя дружба.
И вот вспомнила!..
Груня молчит. Может, встреча наша не в радость? Или наше несуразное
расставание у вокзала припомнилось? Ведь за четыре года войны — ни слова, ни
строчки. Да и куда было писать? Прячет Груня глаза, уводит в сторону. .
Я всматриваюсь в ее лицо и все понимаю. Левый глаз у Груни поблескивает
немигающим стеклышком. Неужели и она была на фронте? И вскоре я узнаю, как все
это с ней приключилось.
...После окончания учительского института Груню направили в родное село.
Начала учительствовать в школе-семилетке, где когда-то училась сама. Приветливая,
жизнерадостная и вместе с тем серьезная и вдумчивая, она в скором времени заслужила
уважение у односельчан, а у школьников — глубокую любовь. Сельские парни [8] и
девушки избрали Груню секретарем комсомольской организации.
Но вот грянула война. На родную Рязанщину, в самую глубь российской земли,
поздней осенью сорок первого проник враг.
Как-то под вечер в одной из деревенских изб девушки собрались на посиделки.
Накануне Груня, комсомольский секретарь, предложила подружкам связать для
фронтовиков теплые носки и варежки. Скоро зима, каково-то им там будет в окопах!
Все дружно согласились, и вот в тесной избенке у тети Стеши-солдатки, не умолкая,
жужжали самопрялки.
Пряли молча. Говорить, собственно, было не о чем. Ребят в деревне почти не
осталось. Вести день за днем шли одна тяжелее другой. Они били по людским сердцам
горестью и тревогой...
Кто-то из девушек тихо запел: