На другой день стало известно, что мы ежедневно будем заниматься по
одиннадцать — двенадцать учебных часов, не считая времени на самоподготовку.
Замела, завьюжила зима. Труднее стало на занятиях в поле, в артиллерийском и
автомобильном парках. И вдруг — война с белофиннами. Заговорили о «линии
Маннергейма», неведомой до сих пор. Узнали, что в гарнизонном госпитале на улице
Каляева появились первые раненые и обмороженные.
Этим отнюдь не ограничилось наше соприкосновение с событиями на далеком
Карельском перешейке. В один из дней по улице промаршировали курсанты пехотного
училища. Одна рота, другая...
Мы прильнули к окнам, с любопытством рассматривая своих сверстников-
пехотинцев. Они шагали в шлемах-буденновках, на которых припорошенные инеем
штыками торчали острые шишаки. На плечах в такт шагам колыхались лыжи. В глаза
бросались лейтенантские кубики на петлицах курсантских шинелей.
— Значит, внеочередной выпуск, — тихо проговорил стоявший рядом со мной
Павел Побережный. — Не иначе, как туда, на Карельский.
— И нас могут так! — горячо воскликнул задиристый Грант Габрилян. — Па-
анимаешь, по кубарю в петлицы и — будь здоров. Скажи, Павка, а?
— Помолчи, — ответил Побережный. — Научись сначала не путать буссоль с
угломером...
— И соплей на турнике не виси, — добавил Василий [15] Пожогин, отлично
крутивший на перекладине «солнце».
Роты пехотинцев, между тем, вышли на перекресток и повернули в сторону
вокзала. Бравурно гремел оркестр. Вслед строю смотрели горожане, столпившиеся на
тротуарах.
Младшими лейтенантами, как соседи-пехотинцы, мы на Карельский не попали.
Но без наших 203-миллиметровых гаубиц там не обошлось. За ними прибыла группа
старших командиров в полушубках и непривычных для нашего глаза шапках-ушанках.
Гости с Карельского утверждали, что отныне ушанки заменят островерхие шлемы. Это
будет зимний головной убор для всей нашей армии.
Ну и досталось нам в те зимние дни! Приехавшие командиры оказались