Сирота я, сирота,
Как былинка в поле...
Уже близилась полночь, когда за темными окнами что-то страшно загудело.
Девушки как по команде враз остановили свои самопрялки. Гул и стрельба
приближались, становясь резче и суше.
Одна из девушек вышла было за дверь, но тотчас вернулась.
— Девки! — прошептала сдавленным, отчаянным голосом. — Никак у нас немаки
объявились!
Хозяйка, тетя Стеша, запричитала и перекрестилась. Вдруг в сенцах заговорили
громко и непонятно. Дверь распахнулась настежь, и в избу вошли, вернее, ворвались
немцы в заиндевелых касках с автоматами на изготовку. Их было пятеро.
Кто-то из девчат громко ахнул. Немецкие солдаты повели себя хамски, они
хлопали девчат по бедрам и гоготали отрывисто. Орали, перебивая друг друга:
— О, русски паненки!
— Ми на фаш огонек. Можно много спат. Хорошо!
Особенно они зарились на привлекательную Груню. Она лихорадочно думала о
том, как поступить, как выручить подруг. Ведь сейчас фашисты начнут издеваться над
ними... Она резко повернулась к унтер-офицеру.
— Подожди. Ты этих, — Груня показала на своих подружек, [9] — гони, вег!
Ферштеен? Они больные. Зараза. Зер кранк!
— Яа, яа! — и унтер-офицер что-то крикнул солдатам. Те всполошились и,
ругаясь по-своему, стали выталкивать девушек в спины прикладами. Затем
затормошили хозяйку:
— Яйки, млеко, шпик, шпик! Пудем, как это? Ушин кушайт!
Между тем унтер-офицер нетерпеливо подталкивал Груню к двери. Оба оказались
в темных сенях, и фашист сразу бросился на девушку.
Груня нащупала припрятанное в складках юбки веретено, на которое недавно,
сидя у самопрялки, наматывала шерстяную нитку. Домашнее веретено, тонкое и остро
отточенное, которым годами пользовалась еще мать, теперь становилось оружием.
Когда немец, что-то бормоча и дыша винным перегаром, попытался ее раздеть,