В полиции как в полиции. У стены — ружейная пирамида. У двери стоит
караульный. Шагнул мимо, и замерло, словно оборвалось что-то в груди. Вот и все —
конец!
Ожидать пришлось недолго. Начальник полицаев — юркий и разговорчивый
человечек в кожаной куртке, перекрещенной ремнями, бойко осмотрел меня с головы
до ног, спросил о том же — кто я, куда иду и откуда родом. Я отвечал то же, что и
старосте. «Жди. Скоро шеф будут», — заключил начальник полиции.
Вскоре пришел начальник жандармерии. Тучный, седой, но вид добродушный. За
ним следовал маленький, щуплый как мальчишка переводчик. Звался он паном Лексой.
Жандарм уселся за стол. Полицай, торопясь и сбиваясь, рассказал Лексе обо мне.
Тот перевел начальнику. Жандарм что-то сказал, и Лекса взялся за бумагу.
Я глазам не поверил, когда жандарм неторопливо достал из кармана вечное перо,
черкнул коротко на листке и поставил печать. Что-то сказал по-немецки, и переводчик
дал мне такой наказ:
— Иди не лесными глухими тропами, чтоб не погибнуть от разных бандитов, а
все — большаком, большаком. Розумиешь? То-то. Заходи в деревнях прямо к старостам.
Они дадут ночлег. Ты теперь под нашей опекой. Ферштейе, чи то понял?
Я кивнул, все еще не веря в удачу.
— Этот пропуск до Лельчиц. Знаешь такой соседний город? Там зайди так же в
жандармерию, и никуда больше. Получишь пропуск. Опять с великий германский орел.
До самого дома! Чуешь? Все, топай!
Я двинулся к дверям. Но сзади сказали:
— Стой, пан!
Опять сердце замерло. Начальник жандармерии что-то снова сказал переводчику,
и тот передал мне:
— Шеф желает пану счастливый путь. Не погиб на войне, не сгинь тут. Так.
Теперь иди! [166]
От Турова до Лельчиц, как свидетельствуют дорожные указатели, пятьдесят два
километра. Большак пролег по густому лесу.
Я шагал в приподнятом настроении и весело поглядывал вокруг. Пробуждаясь,