К полудню добрались в Мрин — большое село на реке Остер. Сделали наконец
передышку.
На перекрестке узких улочек собрались командиры в больших и малых званиях —
общевойсковики, артиллеристы, саперы... Судя по разноголосице мнений и
предположений, более или менее точной обстановки никто не знал. [116]
Лишь становилось ясно, что к северу отсюда фашисты наступают большими
силами и на широком фронте. Им противостоят наши ослабленные части, и оборона
чаще носит очаговый характер, сквозь которую легко проникают немецкие танки,
мотопехота, охватывая наши фланги и угрожая тылам. Видимо, под Олишевкой была не
просто засада гитлеровских пулеметчиков, как полагал командир полка, а нечто совсем
другое.
Вскоре в Мрин приехал полковник Григорьев. Мы оживились, когда появились
наш комполка и штабные командиры. Вместе с ними прибыл и лейтенант Григорьев.
Полковник выслушал короткие доклады командиров дивизионов, затем высказал
мнение: целесообразно занять огневыми взводами круговую оборону у рощицы на
подступах к селению, где они уже ведут оборудование позиций.
Но не успел он закончить, как к нам подъехала небольшая кавалькада всадников, и
в переднем из них мы узнали начальника артиллерии корпуса полковника Кушнира. Он
— в солдатской шинели, с карабином за спиной. Остановив нерослую резвую лошадку,
недовольно заговорил:
— Ну-с, на совет в Филях вроде непохоже. О чем думаете, судите, отцы-
командиры? Противник, говорите, обходит? На то и война! Что, полковник Григорьев,
предпринимаете? — не дослушав, резко сказал: — Ваше решение позволю себе взять
под сомнение. Эти места знаю по гражданской — позиции в данном случае невыгодны,
а снарядов — в обрез! Стрелковые части из зоны боев выходят к Носовке. Следуйте
туда!
В это крупное местечко мы вступили под вечер. Тут предстояло к утру
подготовить прочную оборону.
На одном из огородов, рядом с аккуратной хаткой, оборудовали огневую позицию
для прямой наводки. Снаряды, которых оставалось совсем немного, уложили в ровики.