Плыл, кажется, целую вечность. Течением сносило вниз, и я в конце концов
прибился к понтонной переправе. Кто-то окликнул, кто-то взял за руки, вытащил на
зыбкий мост. И вот он, знакомый голос, как счастье:
— Бог мой! Никак наш комбат? Вот тебе и загадочный предмет на воде!..
Это Петрович, мой друг Козлихин, а рядом с ним Еременко, [115] Донец, друзья и
братья мои! Кто-то из них подает фляжку: «Согрейся!» Я постепенно оживаю.
Спрашиваю: «Как с орудиями, где они?» — «Их повел политрук. С ними — порядок!»
* * *
Утром наконец-то после нудных затяжных дождей показалось солнце. Оно то
выглядывало, то снова скрывалось в белесых облаках.
Не без усилий наша часть собралась в одном месте и всюду слышались разговоры
о понесенных потерях: поредел наш полк, потерялись в суматошной ночи орудие и
трактор-тягач вместе с людьми. В нашем дивизионе разбита вторая батарея. И — общее
беспокойство: почти не оставалось снарядов, горючее на пределе.
Значительно укороченной колонной полк выступил на север, к Олишевке, где, не
прекращаясь, гремел бой. Следовали по большаку. Впереди нас, соблюдая
километровую дистанцию, двигалась аировская батарея.
Прошли километра четыре. Едва головное подразделение выбралось на крутой
пригорок, как навстречу резанули пулеметные очереди — одна, другая, третья!
Раздались резкие, отчаянные голоса. Рои пуль с зудящим посвистом один за другим
невидимо проносились над нашими головами.
По кювету, сильно пригибаясь, к нашим передним машинам пробирался
полковник Григорьев. Поворачиваясь к нам, он приказывал: «Разворачивайтесь вправо!
Впереди засада! Не задерживайтесь!»
Вскоре наш первый эшелон полка очутился на нескошенном поле и, подминая
посевы, следовал по нему развернутой шеренгой. Командиры кричали: «В колонну, в
колонну!»
Выстроившись на ходу, двинулись вперед. Нас повел старший лейтенант Бабенко.
С огневиками остался командир полка. До нас долетали пули: сзади завязывался бой
наших аировцев, которые поставили перед противником заслон.