Теперь я поняла. Так было всегда. Любовь была жертвой на алтаре власти.
Взглядом я нашла Винсента. Он не моргал, не дышал.
Мой отец, который научил меня выживать, убивать, ничего не чувствовать. Возможно, во мне не было его крови, но я была его ребенком во всех остальных смыслах этого слова, и он любил меня единственным способом, который знал. На острие клинка.
Я проглотила внезапное, отчаянное желание узнать, что он чувствовал, когда стоял на моем месте двести лет назад. Клялся ли он, что станет лучше, чем тот, кто пришел до него?
Улыбка Ниаксии отразилась по моей щеке, как холодный свет луны.
— У них всегда есть мечты, — пробормотала она, отвечая на вопрос, который я не задавала. — И его мечта была самой великой из всех. Скажи мне, какая твоя мечта, дитя мое?
Я сжала свое желание в своем слабом смертном сердце. Возможно, я все-таки была более человечной, чем думал Винсент.
Мой отец учил меня смотреть им в глаза, когда я вонзаю клинок в их сердце. Поэтому я не отводила взгляда от его глаз, когда говорила Ниаксии:
— Я хочу, чтобы победил Райн.
Лицо Винсента побелело.
Смех Ниаксии прозвучал как перемена судеб.
Глава
51
Ниаксия не спрашивала меня, уверена ли я. Она знала мою душу. Она знала, что я уверена.
— Как пожелаешь, — сказала она, как будто я только что сделала что-то очень забавное.
Я не была уверена, чего я ожидала, может быть, какой-то драматической вспышки света или бури тьмы, или, черт возьми, может быть, того, что я полностью исчезну, но ничего этого не произошло.
Нет, оказывается, изменение судьбы — это тонкая штука. Воздух становится чуть холоднее, направление ветра чуть сбивается. Ты смотришь вниз, и вдруг твои руки дрожат, держа клинок, который несколько секунд и еще одну реальность назад был вонзен в грудь твоего возлюбленного.
Я подняла глаза, и Райн был жив.
Он вдохнул большой глоток воздуха, его руки схватились за грудь, за рану, которой больше не было.
Толпа роптала и задыхалась.
Я не смотрела на них. Райн тоже не смотрел. Вместо этого его взгляд устремился на меня. Только на меня. Он посмотрел на меня прежде, чем на Ниаксию.
Слезы, навернувшиеся мне на глаза, были от облегчения.
Оно того стоило. Я уже знала это. Даже если бы я больше никогда его не увидела. Это бы того стоило.
Замешательство отразилось на его лице, когда он потер грудь.
— Здравствуй, Райн Ашрадж, мой Ночнорожденный сын, — промурлыкала Ниаксия. — Победитель Кеджари.
Замешательство Райна перешло в осознание. Затем перешло в…
в…
Я нахмурила брови.
Это не было облегчение. Это было мучение.
— Орайя, — задыхался он. — Что ты…