Шаркая шлепанцами, она подошла к зеркалу, поправила косынку:
— Гляжу, усов-то еще нет, а уже в отцы успел!..
В другой бы раз он улыбнулся, а сейчас не получилось.
Она повернулась, окинула его взглядом:
— Волнуешься?.. Это потому, что первый.
— Да, наверно…
— Завсегда так бывает, — сказала няня. И уселась. — Вот у двоюродной сестры моей знакомой было так…
— Тетенька, — сказал он, — потом поговорим. Узнайте, как там, что с ней?
— С кем это?
— Да с Амилиной!
Няня уставилась на него:
— Постой… Ты не к этой ли… как ее… ну, студентке?
У него внутри похолодело: сейчас скажет что-то страшное, жуткое. Он выдавил:
— К ней…
— Так бы и сказал, дурачок! — выпалила няня, и ее белесое, почти безбровое лицо расплылось в улыбке. — Радуйся — сын. Вылитый ты!
Теперь улыбка вспыхнула сама, от нее невозможно было удержаться: Тоня жива, родила благополучно — это сейчас было единственное, чего он желал, а все остальное было безразлично, несущественно.
Он взволнованно и тревожно ходил из угла в угол; в памяти возникали улыбка Тони, прядь волос, ее руки, в ушах звучал ее голос, ее особенная интонация. Его захлестнул круговорот новых чувств. Странно: в душе у него обиды не было. Наоборот, он чувствовал сейчас себя даже виноватым перед нею. И он мысленно сказал ей: «Прости».
А это слово потянуло за собой другие, они складывались в строки, он замыкал их рифмами. Вот замкнул окончательно:
— Здравствуй, Сергей.
У застекленной двери в белом халате стояла Ягда.
— Здравствуй, Ягда! Ты от нее?
— Да. Заходила проститься. Уезжаю.
Она исподлобья, без улыбки смотрела на него.
— Как она чувствует себя?
— Сын, Сережа, сын… Бедная, трудно ей пришлось…
— Никак не могу представить себе: Тоня — мать… — проговорил он.
Ягда сняла халат, посмотрела на часы.
— Ты… уезжаешь? Куда уезжаешь?
— Домой, в Башкирию. И насовсем.
— Что-нибудь случилось?