Красная роса: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Ибо он уже знал случаи, когда на человека наваливалось сразу слишком многое, что нужно усвоить, соразмерить со своими возможностями, а он, этот человек, не в силах укротить взыгравшее сердце, все принимал на веру, а лотом, уступив своему тщеславию, бросал работу, которая его подняла и которую он не кончил, и спотыкался о свою славу, однажды пришедшую к нему, и упускал ее.

Ехал он домой будто родившимся заново. Нет, он не изменился. Он просто поверил в себя, в свою судьбу. Ехал и со светлой грустью думал: «Юность прошла. Никогда я уже не поеду на съезд комсомола. Мне уже скоро тридцать… Вроде и не много. Но в степи и возраст чувствуешь не так, как в большом городе. В городе, как я видел, и пятидесятилетний рядится в молодого… Но и то верно, что взрослым становишься в работе. А я уже в пятнадцать лет был скотоводом…»

А как вернулся, ему предложили поехать учиться. В совпартшколу. На экономиста или агронома. При этом сказали: «Ты должен продвигаться». Потом потрепали его по плечу и добавили: «Не всю жизнь тебе оставаться скотоводом».

Он крепко подумал.

Вспомнил все перевалы, малые и большие, все дрогнувшие вёсны, опаленные летом, все осени, неудачные и щедрые, все боли и отчаяния свои, и тот первый год, такой теперь далекий, будто тридцать лет прошло с тех пор, вспомнил и злой день, когда лишился зубов, и тот час, когда карабкался на березу, а потом качался на ветру, взволнованный от мысли, что это и есть хорошая жизнь, когда достигаешь вершины дела, которому себя посвятил. Все прошло перед его глазами.

И он сказал:

— Отец мой всю жизнь был скотоводом… Но каким скотоводом! Мне бы до него дотянуться…

И он дал себе слово: будет учиться, только заочно и на зоотехника. Он останется скотоводом, он не достиг еще вершины в своем деле, не все задуманное воплотил в жизнь. Много сил и знаний еще потребует скотоводство — эта древняя профессия на земле…

Он взглянул на остывающее небо, голубовато-сизые волны ковыля и на цветы, бегущие с холмов.

«Эх, степь родная… что за сила в тебе и в твоих далях?» — подумал он, вдохнув глубокую тишину и чувствуя, как сердце его теснит сладкая тоска.

Телята с речки медленно поднимались в гору.

Он погасил костер, собрал вещи и пошел за стадом, продолжая думу свою:

«Когда я с телятами брожу в горах, между небом и землей, я их друг, кормилец и защитник. Я пою их самой чистой водой, лучшей травой кормлю, и они меня за это уважают и слушаются… Ведь я даже во сне пасу. Ну что городской человек? Отработал — побежал домой. А дело его остается лежать. Кирпич ли положил, гайку ли сделал — человек уходит домой, а они остаются лежать. Я на часы не смотрю. Ложусь спать, а тревожусь. Моя работа продолжается. Я в тревоге просыпаюсь — и сперва на небо гляжу, на погоду. Хороша ли она для скота? На телят гляжу. Не заболел ли кто, не обижает ли кто кого? А у каждого свой характер, даже, оказывается, свое горе. Я этого не знал. Но в прошлом году у меня из стада корова пропала. В три дня все увалы и холмы обежал. Нет нигде. Потом приходят мальчишки и говорят: «Дядя Кильдибай, не твоя ли корова там в кустах?» Побежал. Моя! Стоит, а в ногах телок. Только что родился. Эта корова была самая красивая и тихая в стаде, а другие все норовили ее рогами пырнуть. Когда пришла пора телиться, она и спряталась в кусты. Не о себе думала, о детеныше думала.

Он шел и воочию видел, как осенью со своим гуртом будет спускаться с гор, к людям, чтобы сказать, что он тосковал по ним, что он среди них.

Только тоскуя по ним и любя их, он владел и горами, владел и степью, и цветы обращались к нему с улыбкой и пониманием человека.

Взгляду постороннего человека мой край с его конусообразными холмами, длинными перевалами, степью и полутонами красок может показаться небогатым, однообразным. Он ничем не ошеломляет, не пленяет сразу. Но для меня он милее всех земель — в нем вся полнота человеческих чувств и настроений. Смотришь ли ты на широкую степную зарю, на розовое серебро вишен, на зыбь ковыля, на истрепанного за век ворона, дремлющего на позеленевшем камне, слушаешь ли разноголосое птичье пение, таинственные шорохи и странную щемящую мелодию, которая доносится невесть откуда — то ли ковыль шелестит, то ли ветер вьется меж камней, — все здесь вызывает раздумье, все полно тончайшей поэзии. Здесь любви предшествует узнавание.

Тихими, неприметными, даже странными покажутся туристу, наверное, и мои земляки — в большинстве скотоводы. Разве не странно, как человек, промотавший свою жизнь где-то на стороне, когда ему перевалит за пятьдесят, возвращается насовсем в родную степь и первым делом бросается искать родник. А найти его не так-то просто: все источники открыты, они все имеют названия. Но если ему все-таки удается найти родник, он оглашает сельчанам эту весть. Удостоверившись в истинности открытия, те принародно присваивают источнику имя блудного земляка. Теперь он снова свой и теперь он может легко вздохнуть: увековечил имя! Никому в моем краю не хочется исчезнуть без памяти о себе…

И ограниченными бытом, кругом своих забот почудятся стороннему взгляду мои сородичи — скотоводы. Но есть еще их глаза, глядящие куда-то далеко за холмы, соразмерность их силы и желания, и работа — реальная и откровенная. Люди отгонного скотоводства зависят во многом от себя, от своей честности и упорства — в этом они сродни подлинным художникам. Они знают: хитрость как волна, вернется обратно и ударит их; долгому одиночеству они противопоставляют свое оружие — поэтическое восприятие жизни; оно дает им силу овладеть своим настроением, направить интересы на наблюдение явлений внешнего мира. Не потому ли они своевольны, великодушны и инстинктивно становятся на защиту всего живого? Они не могут делать ставку на одну физическую выносливость.

Живя вместе с ними, я никогда не чувствую, что рискую упустить что-то в жизни. Надежность, верность своему слову, прочность идеи их жизни — вот что очень существенно в них. Не по этим ли качествам тоскует душа современного человека?

«Белое молоко» было написано там, на наших холмах, когда я слушал неторопливые беседы скотоводов, бродил с ними на перевалах, где раздумье, по полной растворимости в природе, длится годы, а по своему откровению — один миг.