Первое кругосветное путешествие на велосипеде: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Сначала начинается дождь, а потом град, небесная артиллерия эхом отражается в горах Кофлан-Ку и катится над равниной, словно стряхивая градины, как плоды с ветвей облаков, и вскоре я окутан грохочущим, безжалостным ливнем града, достаточно сильным, чтобы чувствовать каждый удар.

Разбить мою палатку было бы невозможно из-за ветра и внезапности его появления. Через тридцать минут или даже меньше все кончено. Солнце снова светит, становится тепло, рассеиваются облака и земля превращается в испаритель, который окутывает все паром. Через час после того, как прошел дождь, дорога снова становится сухой, и по равнине по ней, в основном, отлично катится.

Около четырех часов я добираюсь до довольно крупной деревни Серчам. Здесь, как и в Хаджи Аги, я сразу становлюсь яблоком раздора между конкурирующими khan-jee, желающими заполучить меня в качестве гостя, при условии, что я останусь на ночь.

Однако их беспокойство бессмысленно, поскольку на восточном горизонте можно наблюдать скопления знакомых черных точек, которые пробуждают приятные воспоминания о ночи, проведенной в курдском лагере между Оваджик и Хой. Я остаюсь в Серчаме достаточно долго, чтобы съесть арбуз, покататься против моей воли, по неровной земле, чтобы успокоить толпу, а затем вырваться в лагерь курдов, который, очевидно, расположен недалеко от моего правильного курса. Похоже, что в горах шел сильный дождь, а к востоку от Серчама не шел дождь, потому что в течение следующего часа я вынужден раздеться и перейти вброд несколько ручьев, стекающих по ущельям, которые до шторма были в пыли глубиной в дюйм, приближающиеся склоны еще пыльные. Это небольшое происшествие заставляет меня благодарить судьбу за то, что я смог опередить сезон дождей, который начнется немного позже.

Направляясь в куридский лагерь, прилегающий к тропе, я направляюсь к одной из палаток. Прежде чем дойти до него, меня встречает пастух, который протягивает мне горсть сушеных персиков из кошелька, подвешенного к его талии.

Вечерний воздух прохладен с подозрением на мороз, и обитатели палатки сидят на корточках у дымящегося тезека. Они неряшливые и довольно непритязательного вида, но, будучи инстинктивно гостеприимными, они подвигаются, чтобы радушно принять меня у костра. сначала мне кажется, что я ошибаюсь, думая о них, как о курдах, потому что в них нет ничего опрятного и аккуратного моих ранних знакомств с ними. Напротив, они почти так же отвратительны, как и их оседлые родственники из Деле-Баба, но небольшой опрос снимает все сомнения в том, что они являются курдами. Они просто плохо обустроенное племя, без какой-либо идеи экономии и лишенное хорошего управления.

Они, очевидно, были в Тебризе или где-то в последнее время и вложили большую часть доходов от сезонных стрижек в трехлетние сушеные персики, которые настолько тверды, чтобы гремят, как галька. Множество этих пищевых продуктов разбросано по всей палатке и служит сиденьями, подушками и предметами общего назначения для молодежи, чтобы валяться, прыгать и разбрасывать их. Кажется, что все в лагере жуют эти персики и абсолютно бессмысленно их разбрасывают, потому что их много. В каждом мешке есть дыры для пальцев, из которых все достают и рассыпают персики в бессмысленном пренебрежении будущим.

Похоже, что почти все страдают от воспаления глаз, которое усугубляется приседанием над густо дымящим тезеком. И один несчастный на вид старик стонет и корчится от боли в животе.

Лениво слоняясь по палатке в течение всего дня и жуя эти высушенные персики, этот старикан почти привел себя в несчастное состояние мула Йосемитской долины, который ворвался в палатку и съел половину бушеля сушеных персиков. Когда охотники вернулись в лагерь и задались вопросом, что за мародер посетил их палатку и украл персики, они услышали громкий взрыв позади палатки. Быстро выскочив, они обнаруживают остатки несчастного мула, разбросанные во все стороны.

Конечно, ко мне обращаются за помощью, я рад, что наконец-то нашел кандидата на мои услуги в качестве хакима, чью болезнь я могу излечивать с некоторой долей уверенности. Чтобы быть уверенным вдвойне, что мои усилия будут не напрасны, я даю страдальцу двойную дозу, а утром испытываю удовлетворение, обнаружив, что он полностью освобожден от страданий.

Кажется, что среди этих людей нет порядка или чувства хороших манер. У нас есть хлеб и полуготовые персики на ужин, но пока они готовятся, невоспитанные юноши постоянно вылавливают их из котлов, не встречая никаких нареканий у своих старших за это. Когда наступает время сна, все захватывают стеганые одеяла, персиковые мешки и т. д. и ползут, туда где могут разместиться с относительным теплом и комфортом. Трое мужчин, две женщины и несколько детей занимают тот же отсек, что и я, и среди нас носятся голодные тощие собаки.

Около полуночи собаки начинают громко лаять и стук копыт лошадей слышен снаружи палатки. Жители палатки, в том числе и я, вскакивают, задаваясь вопросом, что это за беспокойство. Группа всадников видна в ярком лунном свете снаружи, и один из них спешился и под руководством пастуха собирается войти в палатку. Видя, как я вскакиваю, и, боясь, что я не смогу неправильно истолковать их намерения и действовать соответствующим образом, он успокаивающе заводит: «Kardash, Hamsherri... Kardash, Kardash...», - Таким образом заверяя меня в своих мирных намерениях.

Эти полуночные посетители оказываются группой персидских путешественников из Мианы. Как-то узнав о моем местонахождении, они пришли, чтобы убедить меня покинуть лагерь и присоединиться к своей компании в Зенджане. Хотя мои собственные неблагоприятные впечатления от моей принимающей стороны подтверждаются повторными заверениями посетителей о том, что эти курды - плохие люди, я отказываюсь сопровождать их, зная, что глупо пытаться ехать по этим дорогам при лунном свете в компании всадников, которые будут постоянно беспокоит меня просьбами ездить, независимо от состояния дороги. Пробыв в лагере полчаса, они отправляются в путь.

Утром я обнаруживаю, что моя зеленая мусульманская лента со шлема загадочным образом исчезла, и, готовясь к отъезду, вокруг меня собирается разношерстная компания женщин, которые захватывают велосипед и с большим шумным весельем отказываются отпускать меня, пока я не дам каждой из них немного денег. Их поведение в целом настолько возмутительно, что я обращаюсь к своему вчерашнему пациенту, в груди которого, как мне кажется, я, возможно, зажег искру благодарности. Но у старого негодяя больше нет боли в животе, и он совершенно равнодушно относится к моим непрестанным попыткам оторваться от моих мучительниц и не видит ничего необычного в их поведении. Поведение этих диких сумасшедших теток полностью убеждает меня в том, что рассказы об их варварском поведении по отношению к путешественникам, захваченным на дороге, не являются преувеличением, поскольку, предотвращая мой отъезд, они, кажется, испытывают грубое, яростное наслаждение, хватая меня со всех сторон, как банда щенков, лающих и преследующих то, что, как они воображают бессильно им навредить. После того, как я наконец выкупил мою свободу от женщин, мужчины схватили меня и попытались задержать, пока они не дождутся своего шейха из другого лагеря за мили, чтобы увидеть, как я еду.

Прождав разумное время, из уважения к тому, что они разместили меня на ночь, и не дождавшись никаких признаков появления шейха, я решил больше не подчиняться их наглости. Они собираются вокруг меня, как и раньше. Я вытаскиваю мой револьвер и принимая злобное выражение лица, я угрожаю мгновенному уничтожению каждого, кто протянет руки либо ко мне, либо к велосипеду. Они отступают с опущенными глазами и угрюмым недовольным рычанием. Мое грубое обращение по этому случаю по сравнению с моим предыдущим посещением лагеря курдов доказывает, что между несколькими племенами кочевых курдов существует столько же различий, сколько между их оседлыми родственниками из Деле Баба и Малосмана соответственно. Для их общей репутации было бы лучше, если бы я провел ночь в Серчаме.

В нескольких милях от лагеря меня настигают четыре всадника, за которыми следуют несколько собак и свинья. Всадники оказываются запоздалый шейх и его помощники, которые преодолели несколько миль, чтобы догнать меня. Шейх - приятный, интеллигентный человек тридцати или около того и удивляет меня, обращаясь ко мне как «месье». Они едут рядом со мной, милю или около того, очень восхищенные. Потом шейх радостно пропел «Adieu, monsieur!» они разворачиваются и возвращаются. Если бы их шейх был в лагере, в котором я остановился, мой прием, несомненно, было бы другим.

Я довольно сильно озадачен, как объяснить столь странное зрелище - свинья, резво скачущая позади лошадей, не замечая собак, которые постоянно бродят вокруг нее. Но потом я обнаружил, что домашняя свинья, обученная следовать за лошадьми, не является чем-то необычным среди персов и персидских курдов. Они жилистые, выносливые животные песочного цвета и вполне способны часами следовать за лошадью. Они живут в конюшне со своими лошадьми, находя подходящее занятие в поисках беспризорных зерен ячменя. Говорят, что лошади и свиньи очень привязаны друг к другу. Иногда на дороге свинья выражает свое недовольство слишком быстрым темпом, призывая визгом и хрюканьем, после чего лошадь обычно снижает скорость до более приемлемой для своего компаньона — поросенка. Дорога теперь укрыта от ветра подножием невысоких холмов, и движение колес заметно улучшается. за пределами Никбей он проникает через холмистую местность, и теперь чтобы катиться нужно больше тратить усилий.

В Никбей мне удается оставить жителей в глубокой задумчивости, на их расспросы я ответил, что я не ференги, а англичанин. Это, кажется, сильно озадачивает их, и они начинают спрашивать друг друга в чем же разница. Они, вероятно, озадачены до сих пор. Пятьдесят восемь миль покрыты курдскими лагерями, и в три часа дня в поле зрения виднеются голубоватые купола мечетей Зенджана. Эти голубые черепичные купола более характерны для персидских мечетей, которые обычно построены из кирпича и не имеют высоких конусообразных минаретов, как в Турции. Призыв молитвы взывается с вершины стены или с крыши. При приближении к городским воротам, я вижу полусумасшедшего мужчину, которого дико взволновало зрелище человека за рулем и, броском вверх, он хватает велосипед за руль. Когда я прыгаю с седла, он быстро начинает убегать. Обнаружив, что я не преследую его, он набирается смелости и робко приближается, умоляет меня позволить ему снова увидеть меня.

Зенджан прославлен изготовлением медных сосудов, и тра-та-та-та мастеров стучащих по металлу слышно за милю. Но, мое продвижение по через кварталл медянщиков сопровождается прекращением грохота при моем приближении и, после того, как я проехал, возобновляется с новой силой. Мистер Ф., левантийский джентльмен, отвечающий за станцию здесь, превзошел сам себя себя в практической интерпретации подлинного старомодного гостеприимства, которое не терпит никакого вмешательства в комфорт его гостя. Понимая постоянное беспокойство, которому должен подвергаться человек, путешествующий таким необыкновенным образом, среди чрезмерно любознательных людей, таких как персы, он любезно берет на себя обязанность защищать меня от всего этого в течение дня, когда я остаюсь его гостем, и ему удается обеспечить мне такой ценный отдых и покой.

Губернатор города посылает офицера с посланием, что он и несколько видных сановников очень хотели бы увидеть велосипед. «Очень хорошо, - отвечает мистер Ф., - велосипед уже здесь, и мистер Стивенс, несомненно, будет рад принять Его Превосходительство и ведущих должностных лиц Зенджана в любое удобное для них время и, вероятно, не будет возражать. чтобы показать им велосипед ". Возможно, нет необходимости объяснять, что губернатор не появляется. Однако, у меня нашелся интересный посетитель в лице Шейх-уль-Ислама (главы религиозных дел в Зенджане), почтенный на вид старец, в развевающемся платье и чудовищном тюрбане, чьи руки и развевающаяся борода окрашены в румяный желтый цвет хной. Шейх-уль-Ислам считается самым святым персонажем в Зенджане, и его внешность и поведение ни в коей мере не противоречат его репутации. Каким бы ни было его личное мнение о себе, он проявляет гораздо меньше ханжества, чем многие обычные сеуды, которые обычно собирают на себе одежду всякий раз, когда проходят мимо Ференги на базаре, из-за страха, что их одежда осквернится, прижавшись к нему. Шейх-уль-Ислам воплощает в себе идею несомненно воспитанного, достойного патриарха; он с большим любопытством и интересом осматривает велосипед и слушает рассказ о моем путешествии и хвалит замечательную изобретательность ференгийцев, на что, несомнено, указывет мой велосипед.

Из Зенджана на восток дорога постепенно улучшается, и после дюжины миль превращается в самое прекрасное движение, встречающееся в Азии; страна представляет собой каменистую равнину между горной цепью слева и рядом небольших холмов справа.

Около полудня я прохожу через Султаниех, который раньше был любимым курортом персидских монархов. На широкой, травянистой равнине, в течение осени, Шах имел привычку находить развлечение в маневрировании его конных полков, и в течение нескольких месяцев лагерная стоянка около Султаниех становилась главным штабом.

Дворец Шаха и синий купол большой мечети, который теперь быстро разрушается, видны на много миль на подъездах к деревне. Присутствие шаха и его двора, по-видимому, не оказало сильного облагораживающего или цивилизующего влияния на простых жителей деревни, в противном случае они снова обратились к варварству с тех пор, как Султаниех перестал быть любимым курортом. Они, кажется, расценивают зрелище одинокого ференги, блуждающего через их несчастную деревню на велосипеде как возможность выполнения чего-то агрессивного во славу ислама. За мной следует толпа кричащих голоногих негодяев, которые тут же живо и интересно забрасывают меня камнями и комьями грязи. Один из этих бессмысленно кинутых снарядов попадает мне прямо между плеч, с такой силой, что, если бы он попал мне по затылку, по всей вероятности, выбил бы меня из седла. К сожалению, несколько оросительных канав, пересекающих дорогу прямо передо мной, препятствуют побегу рывком, и ничего не остается, кроме как спешиться и постараться извлечь из этого хоть какую-то выгоду. Около пятидесяти из них активно продолжают меня преследовать, часть из них - просто мальчики, всего лишь агрессивная трусливая толпа. Они разбегутся, стоит замахнуться на них дубиной. Они кажутся только человеческими паразитами в своих лохмотьях и наготе, и, подобно паразитам, величайшая трудность - схватить их. Видя, как я спешиваюсь, они сразу улепетывают, но стоит повернуться к ним спиной, разворачиваются и начинают снова бросать камни, оказываясь безнаказанными. В то время как я отступаю и активно уклоняюсь от ливня снарядов, они постепенно подходят все ближе и ближе, пока не становится слишком горячо и опасно. Я бросаю велосипед и притворяюсь, что нападаю, они снова убегают, чтобы снова вернуться в атаку, как и раньше, когда я снова начинаю отступать.

Наконец, я пытаюсь провести эксперимент с выстрелом в воздух, уведомив их о моей способности нанести им серьезную травму. Это приводит к тому, что они держатся на более уважительном расстоянии, но они, похоже, понимают, что я не собираюсь вести серьезную стрельбу, и таким образом опытным метателям удается раздражать меня до тех пор, пока не будет достигнута дорога по которой можно ехать. Видя, как я поднимаюсь, они все гонятся за мной, кидаются камнями и орут оскорбительные эпитеты мне, как ференги, но как только началась ровная дорога, я, конечно, стремительно от них оторвался.

Деревни к востоку от Султаниех почти без исключения окружены высокой каменной стеной, что придает им вид укрепления, а не просто сельскохозяйственных деревень. Первоначальная цель этого, несомненно, заключалась в том, чтобы обезопасить себя от неожиданностей странствующих племен. И, поскольку, персы редко решаются что-либо изменить, обычай все еще сохраняется. Сейчас возле обочины иногда наблюдаются кусты, на каждой ветке которых, на ветру развевается полоска тряпки. Это древний обычай, до сих пор сохраняющийся среди персидского крестьянства, когда они приближаются к любому месту, к которому они с почтением относятся, например, к разрушенной мечети и императорскому дворцу в Султаниехе, срывать с одежды полоску тряпки и прикреплять ее к придорожному кустарнику. Это должно принести удачу в начинаниях, и кусты буквально покрыты пестрыми жертвами суеверных крестьян. Там, где нет удобных кустов, кучи мелких камней свидетельствуют о том же убеждении. Каждый раз, когда он подходит к известной куче, крестьянин берет гальку и складывает ее в кучу.

Из-за позднего старта и преобладающего встречного ветра, сегодня мне удалось проехать всего сорок шесть миль, когда около захода солнца я начал искать прибежище чапар-ханы в Хейе. Но, если дорога будет продолжаться хорошей, я обещаю, что завтра проеду не менее шестьдесяти миль от этого места до Касвина. Спальные апартаменты в чапар-хане в Хейе содержат побеленные стены и тростниковый коврик, а также создают впечатление опрятности и чистоты, совершенно чуждых этим учреждениям, которые ранее давали мне приют. Здесь также впервые возникает новшество от «хамшерри» до «сахиб», когда кто-то обращается ко мне с уважением. С этого момента я становлюсь Сахибом, до Индии и за ее пределами. До сих пор я опробовал на себе различные титулы в разных странах: месье, герр, эфенди, хамшерри, а теперь и сахиб... Естественно, возникает вопрос: какие сюрпризы ждут меня впереди?

Тут я получаю обильный ужин из яичницы-болтуньи (toke-mi-morgue) и обычный вечер на полу. После избавления от толпы я ищу свою грубую кушетку, и скоро я нахожусь в стране снов. Час спустя меня разбудил шум разговора. В тусклом свете примитивной лампы я чувствую несколько пар глаз прямо над собой, всматриваясь с любопытством в мое лицо; другие осматривают велосипед, стоящий у стены в моей голове.