Первое кругосветное путешествие на велосипеде: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В западном мире это было бы что угодно, но не акт усмотрения, вероятно. Но на этих людей удар оказывает благотворное влияние. Идея попытки возмездия - самая далекая из их мыслей, и во всей этой непристойной толпе. Пожалуй, не один я весьма рад такому обороту событий. Каждый, из тех, кто мог видеть или слышать, как я наказал одного из них, сейчас невольно благодарили Аллаха за то, что не он сделал это и не он получил. Было бы бесполезно пытаться описать, каким образом нам, наконец, удалось при содействии еще двух zaptieh вернуться к Эффенди Тифтичхоглу, и я, и zaptieh просто неузнаваемы из-за пыли и пота. Zaptieh, сначала смыв полоски грязи со своего лица, теперь демонстрирует широкую, честную улыбкой человека, кто знает, что он вполне заслуживает того, о чем он просит, и говорит: «Эффенди, бэкшиш».

Нет ничего более правильного, чем то, что честный парень заслуживает кого-то бэкшиша. Но я так же в равной степени уверен, и в том, что я единственный человек, от которого у него есть хоть какой-то шанс получить что-нибудь. Тем не менее, идея просто дать бэкшиш, после того, что я только что пережил, просто как акт примирения, кажется мне нелепой, и возможность вовлечь улыбающегося, добродушного zaptieh в небольшой добродушный стеб об абстрактной нелепости его ожиданий слишком соблазнительна, чтобы ее можно было упустить. Итак, принимая изумлённый вид, я отвечаю:

«Бэкшиш! Где мой бэкшиш».

«Я думаю, что если кто и заслужил бакшиш, то это я!»

Однако этот аргумент полностью выходит за рамки детского понимания zaptieh. Он только понимает по моей манере, что где-то есть «подвох», и никогда я не наблюдал более добродушного лица, шире улыбки, и более выразительной модуляции, чем его «E-f-fendi, backsheesh», когда он вновь повторяет свою просьбу. Его улыбка и модуляция определенно стоят бакшиш!

Днем появляется офицер с запиской, в которой говорится, что Мутасериф и несколько джентльменов хотели бы, чтобы я проехал по территории муниципального конака. Я вполне естественно обещаю сделать это только при условии, что будет обеспечена достаточная сила zaptieh. С этим Мутасериф с готовностью соглашается, и я снова выхожу на улицы и качусь под сильным сопровождением zaptieh, которые образуют пустое пространство вокруг меня. По мере нашего продвижения люди быстро накапливаются, и к тому времени, когда мы добираемся до ворот конака, происходит обычное падение. Когда открывают ворота, несмотря на безумные усилия моего эскорта, толпа решительно выдвигается вперед, пытаясь ворваться внутрь. Мгновенно я и велосипед оказываемся втиснутыми среди пробивающейся массы местных жителей. Крик «Sakin araba! sakin araba!» (Берегите велосипед! Берегите велосипед!) поднят. Zaptiehs предпринимают высшее усилие, ворота открыты, я справедливо перенесен, и ворота закрыты. Пара десятков счастливых смертных получили доступ в спешке. Сотни местных жителей высшего сорта находятся внутри ограды, а стены и соседние крыши кишат заинтересованной публикой. Здесь есть небольшая площадка с прилично гладкой поверхностью, на которой я в течение нескольких минут нарезаю круги, чтобы восхитить публику.

После представления Мутасериф наблюдает за роящейся толпой на крышах и стенах и выглядит озадаченным. Кто-то предлагает, чтобы велосипед был спрятан в данный момент, и, когда толпа рассеялась, он может быть перевезен без дальнейшего волнения. Затем Мутасериф предоставляет муниципальную палату в мое распоряжение, и распоряжается, чтобы офицер запер ее и отдал мне ключ.

Позже во второй половине дня меня посетил армянский пастор Йозгата и еще один молодой армянин, который немного говорит по-английски, и мы вместе прогулялись по городу. У американских миссионеров в Кайзарии есть небольшой книжный магазин, и пастор любезно предлагает мне взять с собой Новый Завет. Мы заглядываем к нескольким армянским лавочникам, которые представляются новообращенными. Кофе подается везде, где мы просим. Сидя минутку в портняжной мастерской, в комнату заглядывает молодой армянин, улыбается и балуется пантомимой, потирая подбородок. Отвечая на вопрос, что это значит, переводчик сообщает мне, что этот сотрудник принадлежит соседней парикмахерской и использует этот метод, чтобы напомнить мне, что я нуждаюсь в его профессиональном внимании, и не брился в последнее время. Кажется, в городе большая доля черкесов. Группа из нескольких диких на вид человек, вооруженных по-анатолийски, удивительно оборванных и с неопрятными волосами, для черкесов, которые, как правило,очень уважительно относятся к своей внешности, подходят к нам и хотят, чтобы я показал им велосипед, в силу того, что они сражались против русских в конце войны. «Я думаю, что они лжецы», - говорит молодой армянин, который говорит по-английски. «Они только говорят, что сражались против русских, потому что вы англичанин, и они думают, что вы покажете им велосипед». Кто-то приходит ко мне со старыми монетами на продажу, другой приносит камень с иероглифами на нем, и неизбежно появляется неизбежный гений. На этот раз это армянин. Огромные аплодисменты, которые я получил, наполнили его разум преувеличенными идеями разбогатеть, купив велосипед и сделав из него двухпиастровое шоу. Он пришел узнать, сколько я возьму за него.

Я поднимаюсь очень рано на следующее утро, потому что считаю желательным сбежать из города, пока народ не собирается толпой вокруг меня. Лучшая половина Эффенди Тифтичхоглу любезно поднялась в необычно ранний час, чтобы проводить меня, и предоставила мне дюжину круглых рулетов из твердых хлебных колец размером с веревку, стоящую на борту Атлантического парохода, которые я натянул на лазуревый платок Игали. и перекинул через одно плечо. Добрая леди выпускает меня из ворот и говорит: «Bin bacalem, Effendi». Она еще не видела меня. Она - по-матерински заботливое старое существо греческого происхождения, и я, естественно, чувствую себя неблагодарным человеком из-за моей неспособности удовлетворить ее скромную просьбу. Пройдя по боковым улочкам, я добираюсь до хорошей дороги, собирая, между прочим, лишь небольшую группу достойных ранних пташек и двух katir-jee, которые пытаются следовать за мной на своих ушастых скакунах. Но, поскольку дорога с самого начала была ровной и гладкой, я сразу же обескуражил их коротким рывком.Полчаса я поднимаюсь по крутому склону, а затем наступает спуск в низину. Во время спуска по склону я встречаю группу призывников, собравшихся из соседних мусульманских деревень, по пути в Самсун, ближайший черноморский порт. В надежде на новую форму от султана, которая ожидает их в Константинополе, они одеты на время путешествия в тряпки, едва достаточные, чтобы покрыть их наготу. Они в восторге от своего отъезда в Стамбул и приветствуют меня шумной добродушной болтовней, когда я проезжаю мимо. «Человеческая природа везде во многом похожа», - думаю я. Существует совсем небольшая разница между этим полком оборванцев, который потряс меня этим утром, и хорошо одетыми солдатами кайзера Уильяма, подшучивающими надо мной, в тот день, когда я выезжал из Страсбурга.

Глава 16. Через Сиваскую долину в Армении.

Расстояние от Йозгата до большой деревни Коэне составляет шесть часов, поскольку здесь так принято измерять расстояние, или около двадцати трех английских миль. Но дорога в основном проходимая, и я въезжаю в деревню примерно через три с половиной часа. Сразу за Коэном развилка дороги, и mudir любезно посылает конного zaptieh, чтобы направить меня по правильному пути, из-за страха, который я не совсем понимаю по его пантомимическим объяснениям. Впрочем, я достаточно хорошо понял что дорога здесь оказалась отличной, и по ней можно катится, к радости всей деревни. Я рванул вперед, обогнав не очень бодрую животину zaptieh, и бодро покатился по правильной дороге в пределах их видимости, на расстоянии чуть больше мили от них. Вскоре после отъезда из Коэне мое внимание привлекает небольшое скопление цивилизованно выглядящих шатров, разбросанных по берегу бегущего ручья возле дороги, и откуда исходят радостные звуки веселья и музыки. Дорога по-прежнему наезженная, и я не спеша еду вперед, раздумывая, идти ли разведывать что это, или нет, когда несколько человек в праздничных нарядах выходят из шатра и, крича и жестикулируя, приглашают меня зайти к ним. Оказывается, это воссоединение йозгатской ветви семьи Пампасиан-Пампарсан - армянская фамилия, представители которой в Армении и Анатолии, по-видимому, соответствуют в сравнительном численном значении великой и прославленной семье Смитов в Соединенных Штатах. Следуя - или, несомненно, более правильно — подавая достойный пример, они также периодически устраивают встречи, где они едят, пьют, сплетничают, поют и играют на мелодичной лире в задорном самосознании, что всегда имеют неоспоримое большинство над своим менее плодовитым соседи.

Закуски предлагаются в изобилии, и я с ними, как обычно, обмениваюсь пантомимическими объяснениями. Некоторые из них почтили этот радостный случай щедрыми возлияниями горячительных напитков и уже невеселе. Музыкальные члены великой семьи пронизывают атмосферу игрой на струнных инструментов, в то время как некоторые другие, вдохновленные обильными дозами ракии и неправильно истолковывая талант Терпсихоры, дико скачут по шатру.

Эти люди приглашают меня остаться с ними до завтра, но, конечно, я извиняюсь и, проведя очень приятный час в их компании, отправляюсь в путь.

Страна превращается в холмистое плато, которое повсеместно возделывается, так, как это принято в азиатской Турции. По этой высокогорной равнине разбросаны несколько черкесских деревень. Большинство из них далеко от моей дороги, но встречается много всадников. Они ездят на самых прекрасных животных в стране, и, естественно, возникает вопрос, как им удается так хорошо одеваться и ездить в седле, в то время как обноски, нищета и крохотные ослы кажутся почти универсальным правилом среди их соседей.

Черкесы проявляют больше интереса к моим сугубо личным делам — русский я или англичанин, куда я направляюсь и т. д. - и меньше интересуются велосипедом, чем турки или армяне, и в целом, кажутся более сдержанными. Я стараюсь разговаривать с ними как можно меньше, ограничиваясь тем, что говорю им, что я англичанин, а не русский, и отвечаю «Turkchi binmus» (я не понимаю) на все остальные вопросы. Они так смотрят на мое снаряжение, что создается впечатление, что им не интересно знать куда и зачем я еду, и я опасаюсь, что их цель - выяснить, где втроем или вчетвером они могут «увидеть меня позже».

Я вижу не много черкесских женщин. Те немногие, к которым я подхожу достаточно близко, чтобы рассмотреть, все имеют более или менее приятные светлые лица, красивых женщин. У многих голубые глаза, что очень редко встречается среди их соседей. Мужчины в среднем столь же красивы, как и женщины, и у них есть своеобразное выражение бесстрашия на лицах, которое сразу отличает их от турков или армян. Они похожи на людей, которые не колеблясь, предпримут любую выходку, которую они чувствуют для себя посильной, ради разбоя. Однако они очень похожи на своих соседей в одном отношении: те из них, которые проявляют большой интерес к моей необычной одежде, находят ее совершенно за пределами их понимания; велосипед - это гордиев узел, слишком сложный для того, чтобы их полуцивилизованные умы могли его распутать, и среди них нет александров, которые могли бы подумать о том, чтобы его разрубить. Прежде чем они оправлялись от своего первого удивления, я предпочитал исчезнуть.

Дорога, по большей части, продолжается до двух часов дня, когда я прибываю в гористую местность скальных хребтов, покрытую преимущественно кустарником. Достигнув вершины одного из этих хребтов, я наблюдаю на некотором расстоянии впереди, нечто, что кажется огромным полем капусты, простирающееся в северо-восточном направлении почти до горизонта. Вид представляет поразительный внешний вид больших компактных кочанов капусты, густо усеянных хорошо возделанным участком чистого черного суглинка, окруженного со всех сторон скалистыми, необрабатываемыми лесными массивами. Пятнадцать минут спустя я прокладываю себе путь через это «культивируемое поле», которое, при ближайшем рассмотрении, оказывается гладким слоем лавы, а «капуста» - ни больше, ни меньше, чем валуны единообразной однородности. И что не менее любопытно, все они покрыты мхом, в то время как вулканическое русло, на котором они лежат, совершенно голое. За пределами этой удивительной области местность продолжает оставаться дикой и гористой, без жилья рядом с дорогой. И так продолжается до тех пор, пока через какое-то время не наступают сумерки, когда я не вышел на несколько разбросанных пшеничных полей. Бегущие собаки на расстоянии указывают на присутствие где-то недалеко деревни. Но имея много хлеба, которым я могу поужинать, я снова предпочитаю этой ночью изучать астрономию за пшеничной скирдой. Сегодня славная лунная ночь, но высота местности здесь не менее шести тысяч футов, и зябкость атмосферы, уже очевидная, не сулит комфортной ночи. Однако тут я едва ли могу ожидать, что меня побеспокоит что-то, кроме атмосферных условий. Я свернулся в своей палатке, а не под ней, и заснул столь быстро, как это обычно делают люди, дремлющие в таких неблагоприятных условиях. Около одиннадцати часов неземной скрип приближающихся местных араб пробуждает меня из моего сонного состояния. Судя по звукам, они, кажется, довольно далеко от моей позиции, и не желая добровольно раскрывать свое присутствие, я просто молчу и слушаю. Вскоре становится очевидным, что они представляют собой группу жителей деревни, которые под лунным светом нагружают свои буйволиные арбы этими самыми снопами пшеницы.

Одна из повозок сейчас приближается к снопу, который скрывает моё лежащее тело, и где бледные лунные лучи кокетливо оглядывают никелированные части моего велосипеда, делая его заметной изюминкой для их внимания. Надеясь, что арба может пройти мимо, и что мое присутствие может ускользнуть от внимания погонщика, я не решаюсь раскрыться. Но арба останавливается, и я наблюдаю испуганное выражение лица погонщика, когда он внезапно осознает присутствие странных, сверхъестественных объектов. В тот же момент я встаю в своем покрывале, похожем на саван. Человек издает дикий вопль и, покидая арбу, исчезает, как олень, в направлении своих спутников. Это не самая приятная ситуация, в которой можно оказаться. Если бы я смело приблизился к ним, эти люди, не имея возможности выяснить в лунном свете что я такое, с большой вероятностью стали бы стрелять в меня из своего огнестрельного оружия. Если, напротив, я остаюсь под прикрытием, они могли бы также для начала открыть пальбу, прежде чем решиться приблизиться к покинутым буйволам, которые самодовольно жуют жвачку на том месте, откуда убежал их трусливый погонщик.

В сложившихся обстоятельствах я решил, что лучше всего отправиться в путь, оставив им самим делать выводы о том, являюсь ли я самим Шайтаном или просто обычным, безобидным пугалом. Но, когда я собирал мои пожитки, один героический человек решился немного приблизиться и крикнуть мне что-то. Мои ответы, хотя и непонятные для него в основном, убеждают его в том, что я в любом случае являюсь человеком. Их шесть, и через несколько минут после позорного бегства погонщика все они собрались вокруг меня, настолько же заинтересованные и растерянные, кто такие я и велосипед, насколько же, насколько может быть заинтересована группа фермеров где-нибудь в Небраске, если бы они в аналогичных обстоятельствах обнаружили старого турка в тюрбане, самодовольно наслаждающегося кальяном. Как только их опасения относительно моего вероятного воинственного характера и способностей ослабляются, они становятся до боли знакомыми и любознательными в отношении моих вещей. Я тут же обнаружил одного авантюрного клептомана, тайно расстегивающего ремешок, когда ему показалось, что я этого не замечаю. Более того, находясь под впечатлением, что я не понимаю ни слова, которое они произносят, я замечаю, что они гадают на языке, безошибочно пристрастным к алчности, что же содержится внутри моего кожаного кофра Whitehouse. Одни считают, что он обязательно содержит chokh para (много денег), а другие предполагают, что я postaya (курьер), и что в нем лежат письма. В этих тревожных обстоятельствах есть только один способ управлять этими переросшими детьми, то есть, сделать так, чтобы они немедленно испугались вас. Поэтому, оттолкнув отстегивателя ремня, я настоятельно приказываю всей жадной команде «haidi!». Не колеблясь ни минуты, они снова принимаются за работу. Это врожденная черта их характера - механически подчиняться авторитетной команде. Следуя за ними к другим арбам, я обнаружил, что они привезли с собой стеганые одеяла, намереваясь после погрузки поспать в поле до наступления дня. Выбрав хорошее тяжелое стеганое одеяло, не церемонясь, как если бы это была моя собственная вещь, я переношу его и велосипед в другое место и сворачиваюсь в теплой и удобной позе. Один или два раза владелец покрывала тихо подходит, достаточно близко, чтобы удостовериться, что я не собираюсь убегать с его имуществом, но нет ни малейшей опасности что меня потревожат или будут мне досаждать раньше утра. Таким образом, в такой любопытной обходной манере фортуна дает мне возможность провести сравнительно комфортную ночь. «Довольно самовольный поступок, взять стеганое одеяло без разрешения», - могут подумать некоторые. Но владелец ничего подобного не подумает. Путешественники их собственной страны вполне обычно могут рассчитывать помощь в пути, и жители деревни считают это вполне естественным явлением.

Еще не рассвело я снова отправился в путь, и рассвет встречает меня делающим набросок руин древней крепости, который, как мне кажется, занимает одно из самых неприступных мест во всей Малой Азии, от Гибралтара. Она расположена на обрывистой горной вершине, которая доступна только из одной точки, а все остальные стороны представляют собой отвесную скалу. Крепость формирует заметную черту ландшафта на протяжении многих миль вокруг и расположена среди пустынных вершин обильно покрытых кустами, превосходно подходящими для засад, он был, несомненно, очень важной позицией в свое время. Вероятно, эта крепость относится к византийскому периоду, и число старых могил, разбросанных по холмам, указывает, что в свое время это место стало театром волнующей трагедии. Через час после того, как я оставляю хмурые зубцы старой мрачной реликвии, я проезжаю скопление из четырех каменных домов, которые, очевидно, заняты своего рода патриархальной семьей, состоящей из старого тюрка в тюрбане и двух поколений его потомков. Старик сидит на камне, курит сигарету и пытается тешить себя теплом косых лучей утреннего солнца, и я сразу же подхожу к нему и поднимаю важный вопрос о каком-нибудь питье. Он оказался фанатичным старым джентльменом, одним из тех мусульман старой школы, у которых нет ни глаз, ни ушей и его не отвлечь ни на что, кроме исламской религии. Кажется, я безвозвратно прервал его во время его утренних медитаций, и он послал мне в упрек взгляд, примерно такой, какой фарисей мог бы даровать островитянину-каннибалу, рискнувшему приблизиться к нему, и два раза глубоко вздохнул «Аллах, Аллах!» Любой мог подумать по его действиям, что ханжеский старик совершил паломничество в Мекку десятки раз, тогда как он, очевидно, даже не заслужил привилегию носить зеленый тюрбан. Он и сам не был ни в какой Мекке в течение всей своей бессмысленной жизни и ни отправлял замену, и теперь, в одиннадцатом часу утра, он мечтает о приобретении красивого многочисленного гарема и огороженного сада с деревьями и фонтанами, огурцами и арбузами на цветущей земле kara ghuz kiz, развивая дух фанатизма. Я чувствую себя слишком независимым этим утром, чтобы пожертвовать хоть сколько-нибудь из невидимого остатка достоинства, оставшегося от приличного количества, с которым я начал путь по Азии, потому что у меня все еще есть пара пшеничных «quoit», которые я принес из Йозгата. Поэтому, оставляя древнего мусульманина в своих медитациях, я спешу по холмам, а подъехав к роднику, я ем свой скромный завтрак, размачивая черствый «quoit» в воде. Выйдя из этого холмистого края, я выезжаю на большое плато, через которое ехать на велосипеде весьма приятно. Но до полудня неизбежные горы начинаются снова, и некоторые из склонов могут быть преодолены только таким же образом, как и подъемы по серпантину через перевал Карасу. Необходимость вынуждает меня искать обед в деревне, где, кажется, царит крайняя нищета, из всего того, что до сих пор встречалось. Большой фиговый лист, без чего-либо еще, был бы предпочтительнее изодранных остатков, висящих вокруг этих людей, а среди маленьких детей принято правило puris naturalis. Также совершенно очевидно, что немногие из них когда-либо мылись. Поскольку у них много воды, эта привычка, несомненно, исходит из чистого противоречия человеческой натуры в отсутствие социальных обязательств. Их религия учит этих людей, что они не должны купаться каждый день. Следовательно, они никогда не купаются вообще. Есть небольшое удобное гумно, и, жалея этих жалких людей, я решаюсь отогнать от них скучную заботу, в течение нескольких минут показывая им своё представление. Не то чтобы между ними была какая-то «скучная забота»; ибо, несмотря на отчаянную бедность, они более довольны жизнью, чем сытый, хорошо одетый механик западного мира. Однако, эта удовлетворенность жизнью, порождена не осознанием своего состояния, но блаженством, которое происходит от невежества. Они ищут по всей деревне съедобные продукты, но нет ничего доступного, кроме хлеба. Несколько изможденных, угловатых домашних птиц топчутся около, но у них печальный, неопрятный вид, как будто их жизнь была непрерывной борьбой против того, чтобы их поймали и пожрали. Более того, я не хочу ждать около трех часов, чтобы судить о способности приготовлении пищи этими людьми. Яиц тут нет. Они пожираются, мне кажется, почти до того, как их снесут. Наконец, люди смотрят, как я ем ужин из хлеба и воды, что вряд ли можно считать хорошим ужином. Выходит женщина в воздушном сказочном костюме, который немного лучше, чем никакой костюм, и вносит небольшую миску yaort. Но, к сожалению, это старый yaort.Yaort, пожелтел от старости и едва ли может считаться полезным в качестве пищи для человека. И хотя эти люди, несомненно, потребляют его таким образом, я предпочитаю подождать, пока не появится что-то более приемлемое и менее пахучее. Я скучаю по гостеприимству нежных курдов. Вместо нагромождения тарелок с pillow и мисок полезного свежего yaort, непостоянная удача сегодня приносит мне только исключительную диету из хлеба и воды.

Во второй половине дня моя дорога - извилистая ослиная тропа, пересекающая овраги с почти вертикальными стенами и скалистыми грядами, покрытыми чахлыми кедрами и кустарниковым дубом. Вокруг возвышаются горы с соснами и кедром. На склоне горы горит лес, и я проезжаю мимо лагеря людей, изгнанных со своего постоянного места жительства лесным пожаром. К счастью, они спасли все, кроме своих пустых домов и зерна. Они могут легко строить новые дома, и их соседи дадут или одолжат им достаточно зерна, чтобы дожить до следующего урожая. К закату холмистая местность заканчивается, и я спускаюсь в широкую хорошо обработанную долину, через которую проходит очень хорошая фургонная дорога. Я узнал, что она будет продолжаться до Сиваса. В Сивас из этого леса по дороге вывозят строительную древесину на арбах. Наличие этой дороги приносит мне дополнительное удовлетворение. Прибыв в достаточно крупную и сравнительно обеспеченную деревню мусульман, я получаю обильный ужин из яиц и пиллау, и, после bin, bin еще и еще раз, пока самый бессовестный турок среди них устал смотреть на это и больше не раздражал меня. Наконец-то, я получаю немного покоя. Ужин за двоих вместе с тяжелым восхождением на гору сегодня и недостаточным сном прошлой ночью дает свой естественный эффект. Я спокойно засыпаю, сидя на диване маленькой ханы, которая вполне может быть назван открытым сараем. Вскоре я проснулся. Они хотят, чтобы я покатался для них еще раз, прежде чем они уйдут на ночь. Поскольку луна ярко светит, я не выражаю никаких возражений, зная, что удовлетворение просьбы будет самым быстрым способом избавиться от их беспокойства. Затем они дают мне одеяла, и я провожу ночь в хане в одиночестве. Я легко засыпаю, в этих странных и постоянно меняющихся условиях, но обычно сплю не крепко, и несколько раз меня будят собаки, вторгающиеся в хану и нюхающие около моей кушетки. Мой ежедневный опыт среди этих людей учит меня похвальной привычке вставать с жаворонками. Не то, чтобы я стал студентом-энтузиастом или хотя-бы сильно желал бы этого. Но, замечено, что когда мало людей, уехать легче, чем когда я оказывался окруженный людьми и могу продолжить путь только когда люди успокоятся. Поэтому, у меня небольшой выбор, или потерять время из-за удовлетворения публики, или не выспаться, и из двух зол я предпочитаю ранний подъем. Всегда можно получить что-нибудь поесть перед тем, как начать движение, но для этого нужно подождать час после восхода солнца. Однако, у меня уже достаточно знаний об этих людях, чтобы сделать завтрак с ними второстепенным соображением, и поэтому я уезжаю ранним утром.

Дорога исключительно хороша, но восточный ветер поднимается вместе с солнцем и быстро превращается в сильный ветер, который превращает поездку против него во что угодно, кроме детской игры. Роз без шипов не бывает, тем не менее довольно обидно, когда хорошая дорога и воющий встречный ветер случаются вместе, особенно при пересечении страны, где хорошие дороги являются исключением, а не правилом. Около восьми часов я добираюсь до деревни, расположенной на въезде в скалистое ущелье, с журчащим ручьем, танцующим в пространстве между двумя каменными стенами. Я попросил еды у местных жителей. Мужчина немедленно приказывает своей жене принести мне пиллау. Не понятно по какой причине, но бедная женщина не готова выполнить приказ мужа. Женщина, вместо того, чтобы подчиняться приказу, подобно «хорошей жёнушке», входит в многословную перепалку, после чего ее муж заимствует ручку мотыги у соседа-свидетеля и выдвигается, чтобы наказать ее за то, что она осмеливалась, таким образом, не подчиняться его приказам. Женщина спешно отступает в дом, насылая турецкие эпитеты на голову своего преданного мужа. Эта женщина, очевидно, редкая фурия, иначе она никогда не использовала бы такой жестокий язык в отношении своего мужа в присутствии незнакомца и всей деревни. Когда-нибудь, если она не будет более разумной, ее муж вместо того, чтобы удовлетворить его возмущенные чувства, наказывая ее ручкой мотыги, в момент страсти вынудит ее покинуть свой дом, что в турецком законодательстве является довольно простой процедурой, достаточно заявить об этом в присутствии авторитетного свидетеля, и развод уже не подлежит отмене. Увидев, что я таким образом оказался в неловком положении, другая женщина - милое, заботливое создание! - приносит мне пшеничного пиллау, достаточного, чтобы накормить мула, и красивую миску с яортом, и я получаю полноценный завтрак. Рядом с местом где я ем, находятся пять трудолюбивых девушек, размалывающих пшеницу с помощью нового и интересного процесса, который до сих пор я еще ни разу не наблюдал. Возможно, это свойственно вилайету Сиваса, в который я сейчас въехал. Большой камень выдолблен как мелкая ступа аптекаря, пшеницу кладут, и несколько девушек (иногда целых восемь, как мне сказали потом американские миссионеры в Сивасе) собираются вокруг ступы и колотят и разминают пшеницу легкими длинноголовыми колотушками, ударяя в определенной последовательности , как читатель, вероятно, видел бригаду цирковых рабочих забивающих колышки палаток. Когда я впервые увидел цирковые штифты, забиваемые таким образом, несколько лет назад, я помню, как зрители отмечали это как совершенно новое и удивлялись, как несколько человек могут ударить по одному колышку без столкновения их кувалд. Однако, то же самое представление осуществлялось девицами здесь, кажется, с незапамятных времен - еще одно доказательство того, что нет ничего нового под солнцем. Десять миль хорошей езды, и я въезжаю в значительный город Еннихан, место, достаточно крупное и имеющий общественную кофе-хану и нескольких небольших магазинов. Здесь я беру на борт целую кучу прекрасных больших груш и, проехав пару миль до уединенного места, останавливаюсь, чтобы переместить груши из моего кармана туда, где они будут мне полезнее. Прежде чем я закончил вторую грушу, добрый пастух, который с соседнего холма наблюдал за мной, появляется рядом и ждет, с похвальным намерением еще больше просветить свой разум, лишь только я закончу трапезу. Он несет музыкальный инструмент чем-то похожий на флейту. Это простая полая трубка с обычными отверстиями для пальцев, но для вдувания воздуха на конце не имеет ни загубника, ни какого-либо мундштука. Инструмент требует особого бокового применения губ и, видимо, не так уж легок для новичка. При правильном воспроизведении он воспроизводит мягкую мелодичную музыку, которая, не говоря уже о других, должна оказывать мягкое успокаивающее влияние на дикие, бурные души стада коз. Пастух предлагает мне кусок ekmek из своей котомки, как своего рода мирное предложение, но благодаря щедрому завтраку музыка имеет больше чар для меня сейчас, чем сухой ekmek, и, вручая ему грушу, я предлагаю договор, по которому он должен развлекать меня соло, пока я не буду готов тронуться, и тогда, конечно, он будет достаточно вознагражден, увидев меня bin; сделка согласована, и соло сыграно должным образом. К востоку от Еннихана дорога превращается в превосходную уплотненную дорогу, на которой я нахожу множество истинных развлечений, восхищая туземцев, которых я встречаю или обгоняю. Бесшумно подкрадываясь позади ничего не подозревающего погонщика ослов, до тех пор, пока я вдруг не обнаруживаю своё присутствие совсем близко. Оглядываясь вокруг и наблюдая за странной, неземной комбинацией, по-видимому, нападающей на него, первый импульс испуганного katir-jee состоит в том, чтобы искать спасения в бегстве, нередко сворачивая с дороги, прежде чем он решиться сделать второй взгляд. Иногда я просто делаю рывок и пролетаю мимо с пятнадцатимильной скоростью. Оглядываясь назад, katir-jee, как правило, кажется замеревшем на месте переполненный удивлением и непониманием.

Эти люди будут рассказывать удивительные истории в своих деревнях о том, что они видели. Если не появятся другие велосипеды, то время, когда «Ингилисиу» проехал по стране со своей замечательной арбой, станет ярким событием в памяти людей, путешествующих по моему маршруту через Малую Азию. Пересекая реку Йелдез Ирмак, по каменному мосту я следую по долине верховья нашего старого знакомого Кызыл Ирмака и в три часа дня въезжаю в Сивас, проехав почти пятьдесят миль до сегодняшнего дня, последние сорок из которых будут выгодно отличаться плавностью, хотя и не легкостью, с любым сорокомильным отрезком, который я знаю в Соединенных Штатах. Из Ангоры я доставил рекомендательное письмо г-ну Эрнесту Уикли, молодому англичанину, который вместе с г-ном Кодигасом, бельгийским джентльменом при османском правительстве, собирал долю в вилайете Сивас российской компенсации. Я скоро был размещен в гостеприимных апартаментах. Ремесленники Сиваса пользуются особой популярностью среди своих соотечественников из других городов Малой Азии за необычайное мастерство, особенно в изготовлении филигранных серебряных изделий. Вечером я и мистер Уикли прогуливаемся по кварталам серебряников. Квартал состоит из двадцати или тридцати небольших деревянных магазинов, окружающих продолговатый двор. Раскидистые ивы и крошечный ручей, протекающий по нему, придают этому месту вид полусельской местности. В небольших мастерских с открытым фасадом, которые более уместно называть прилавками, армянские серебряные мастера сидят со скрещенными ногами, некоторые из них усердно трудятся во время торговли, другие сплетничают и пьют кофе с друзьями или покупателями.

«Как вы считаете, разве это не вызывает идеи о том, какими были кварталы старых алхимиков сотни лет назад», - спрашивает мой собеседник. «Именно об этом я накануне говорил Вам», - отвечаю я, и затем мы заходим в один из магазинов, потягиваем кофе со старым серебряником и осматриваем его филигранные украшения. В этом нет ничего удивительного. Изготовление замысловатого узора их украшений представляет собой большие затраты времени и азиатского терпения, а отделка застежек, заклепок и т. д. заметно грубовата. Сивас когда-то был также местом обучения. Внушительные ворота с частями фасадов старых арабских университетов все еще стоят, с достаточно красивыми арабскими рисунками в застекленной плитке, которые до сих пор не разрушены, чтобы красноречиво провозглашать ушедшую славу. Ужасные грязные лачуги беженцев с Кавказа теперь занимают внутреннюю часть этих почтенных построек. Мальчишки-оборванцы возятся с собаками и телятами там, где раньше собирались сыновья пашей, чтобы внимать таинству мудрости из учений своего пророка, а теперь то, что осталось от замысловатых причудливых узоров, выложено в маленьких ярких плитках, которые когда-то образовывали славный потолок купола, кажется, смотрит укоризненно, и все же печально, на жалкие кучи tezek, разложенные под ним для укрытия. Я остаюсь на один день в Сивасе, а утром мы посещаем американских миссионеров, мистер Перри дома, и надеется, что я останусь на неделю, чтобы они могли «как бы компенсировать неудобства, связанные с путешествием» по всей стране. Мистер Хаббард и дамы миссии уехали из города, но вернутся сегодня вечером. После обеда мы идем к правительственному konak и наносим визит Вали, Халлиле Эйфаату Паше, которого мистер Уикли заранее описывает как очень практичного человека, увлекающегося механическими приспособлениями, и он бы никогда не простил его, если бы он позволил мне покинуть Сивас с велосипедом, не нанеся ему визита. Обычные саламы, болтовня, сигареты, кофе, комплименты и расспросы позади. Вали - веселый, добродушный человек, и, очевидно, его очень интересует описание моего спутника велосипеда и моего путешествия. Конечно, я не забываю хвалить превосходство дороги от Еннихана. Я могу не кривя душой сказать ему, что они превосходят все, по которым я катил южнее Балкан. Паша очень рад это слышать и радостно сияет под очками. Его тучное веселое лицо с сияет от удовлетворения, и он говорит мистеру Уикли: «Видите ли, он восхваляет наши дороги, а он знает толк, он много путешествовал по дорогам и уже на полпути вокруг света». Аудиенция заканчивается тем, что Вали приглашает меня прокатиться на велосипеде в его загородную резиденцию этим вечером, дав приказ отряду zaptih сопровождать меня из города в назначенное время.

«Вали - один из самых энергичных пашей в Турции», - говорит г-н Уикли, когда мы отправляемся в путь, - «Вы вряд ли поверите, но он создал здесь небольшую еженедельную газету и делает ее самоокупаемой.»

«Признаюсь, не понимаю, как он смог это сделать среди этих людей», - честно отвечаю я, потому что здесь люди не читают газеты. - «Как ему удается сделать это самоокупаемым?». Оказывается, что он заставляет каждого сотрудника правительства подписаться на определенное количество экземпляров, и цена подписки не учитывается в их заработной плате, например, mulazim zaptih должен взять полдюжины копий, mutazerif - дюжину и т. д . Если по какой-либо непредвиденной причине текущие расходы будут признаны более дохода, каждый «подписчик» должен быть обременен еще несколькими дополнительными копиями. Перед тем как покинуть Сивас, я прихожу к выводу, что Халилл Эйфаат-паша точно знает, что к чему. Управляя делами Сиваса, таким образом, чтобы завоевать добрую славу у населения в целом, он не пренебрег своими возможностями и на константинопольском «конце каната»: более чем одна прекрасная черкесская девушка, как мне сказали, была отправлена в гарем султана предприимчивым и мудрым Вали Сиваса, следовательно, он держит «козырные карты», так сказать, и в своей провинции и во дворце.

Точно в назначенный час прибывают отряды zaptih. Мистер Уикли сажает слугу верхом на арабского жеребца и приказывает ему маневрировать лошадью, чтобы расчистить дорогу впереди. zaptih начинают свою обычную порку, и в середине расчищенного пространства я сажусь на велосипед. Пробираясь по улицам, мистер Хаббард, который вместе с дамами только что вернулся в город, встречается нам по пути, чтобы пригласить мистера Уикли и меня на ужин. Когда он проталкивается сквозь толпу и достигает меня, он говорит, что это худший сброд, который он когда-либо видел на улицах Сиваса, а находится он здесь более двенадцати лет.

Выйдя за пределы улиц, я сажусь в седло и вскоре опережаю толпу, хотя за нами по-прежнему следуют несколько всадников. На выезде мы ждем государственную коляску Вали, в которой он ежедневно ездит между городом и своей резиденцией. Во время этого ожидания, ужасный шквал ветра и пыли воет нам навстречу, и пока он все еще бушует, прибывает Вали и его конный эскорт. Его Превосходительство осматривает и изучает «Колумбию» с большим интересом, а затем просит меня ехать немедленно перед экипажем. Уклон немного против меня, и свистящий ветер кидает вызов. Но, почти нечеловеческими усилиями, я раскручиваю педали и все время держусь перед его лошадьми. Расстояние от Сиваса составляет четыре с половиной мили на велосипеде. Сейчас это было измерено впервые. Нас ввели в комнату, довольно элегантно обставленную, и подали легкие закуски. Наблюдая за моим пристрастием к вишнеру, губернатор любезно предлагает мне взять с собой флакон с сиропом, однако я неохотно вынужден отказаться из-за своей неспособности везти его. Здесь мы знакомимся с Джаведом Беем, сыном паши, который недавно вернулся из Константинополя и говорит, что видел, как я катался на Принкипо. Вали опускается на четвереньки, чтобы изучить маршрут моего путешествия на карте мира, которую он разложил на ковре. Его энтузиазм не мало усиливается и он восклицает: «Замечательно!», «Просто чудесно!».