Первое кругосветное путешествие на велосипеде: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Сербы выиграли битву при Делеграде, и, пока я делаю паузу, чтобы полюбоваться великолепной перспективой на юг от холмов, думается мне, что генерал не случайно выбрал место для противостояния, где раскинулась Моравская долина, жемчужина Сербии. Так как панорама ниже его позиций, самая удачная, чтобы поднять патриотизм его войск - они не могли поступить иначе, как победить, в самой прекрасной части их любимой страны, раскинувшейся перед ними как картина. Большая пушка, захваченная у турок, стоящий на своем лафете у обочины дороги, немой, но красноречивый свидетель сербской доблести.

Через несколько миль мы останавливаемся на обед в Алексинаце, недалеко от старой границы с Сербией, где также произошла одна из величайших битв, которые велись во время борьбы за независимость в Сербии. На этот раз турки одержали победу, и пятнадцать тысяч сербов и три тысячи русских союзников сложили здесь свои головы, чтобы превзойти турецкое войско, а Алексинац был сожжен дотла. Русские установили гранитный памятник на холме, возвышающемся над городом, в память о своих товарищах, погибших в этой битве. Сегодняшние дороги в среднем даже лучше, чем вчера, и в шесть часов мы въезжаем в Ниш, в ста двадцати километрах от нашей отправной точки сегодня утром и двести восемьдесят от Белграда. Когда мы входим в город, толпа заключенных, работающих на укреплениях, забывает о своих гремучих оковах и цепях и страданиях своего положения, и достаточно долго приветствует нас неистовым воплем одобрения, и охранники, которые стоят над ними на этот раз, по крайней мере, не одергивают своих подопечных, потому что их внимание также полностью поглощено тем же удивительным предметом. Ниш, кажется, полностью восточный город, и здесь я вижу первых турецких леди, чьи черты скрыты за белыми паранджами. В семь или восемь часов утра, когда еще сравнительно прохладно, и люди тянутся к рынку, продавать или покупать дневные запасы продовольствия, улицы выглядят довольно оживленно, но во время дневной жары сцена меняется на запустение и леность. Респектабельные граждане курят наргиле («пузырь Хаббла» Марка Твена)(кальян) или спят где-то вне поля зрения. Бизнес, как правило, приостанавливается, и в каждом тенистом уголке можно увидеть смуглого оборванца, растянутого по всей длине, совершенно счастливого и довольного, что ему позволено провести время в покое.

Человеческая природа поистине одинакова во всем мире, и здесь, в отеле в Нише, я встречаю человека, который задает несколько разумных вопросов, которые мне периодически задавали в разных местах на обоих континентах. Этот интересующийся — еврей - комивояжер, немного владеющий английским языком, и выяснив после короткого разговора, что, когда встречаются горы или какие-то другие небольшие препятствия, я слезаю с велосипеда и толкаю его, он собирает все свои знания английского и понятия о езде на велосипеде чтобы спросить, не возьму ли я с собой человека, чтобы подталкивать в гору!

Выезжая из Ниша этим утром, мы останавливаемся рядом в пригороде, чтобы из любопытства взглянуть на мрачный турецкий памятник в форме квадратного каменного сооружения, который турки построили в 1840 году, а затем облицевали весь фасад ухмыляющимися рядами сербских черепов частично встроенных в постамент. Сербы, естественно, возражающие против того, чтобы черепа их товарищей были таким образом открыты для взгляда всех, с тех пор удалили и похоронили их; но ряды углублений на толстой изуродованной поверхности по-прежнему несут безошибочные доказательства характера их бывших обитателей. Аллея цветущих слив затеняет ровную дорогу, ведущую из Ниша на несколько километров, но сильная гроза в ночное время сделала кручение педалей довольно кабальным, хотя дорога становится более твердой и гладкой, но также более гористой, когда мы постепенно приближаемся к Балканским горам, эта башня поднимается к заоблачным землям прямо впереди. Утро теплое и душное, указывающее на дождь, и длинный крутой подъем, километр за километром, по балканским склонам - совсем не детская игра, хотя пейзажи самые милые, одна перспектива особенно напоминает мне вид на горы Биг Хорн в Северном Вайоминге. На нижней части склона мы подъезжаем к механе, где, помимо множества тенистых деревьев, мы находим источники чрезвычайно восхитительной прохладной воды, льющейся из щелей в скалах, и, свободно раскинув наши вспотевшие тела под благодарную тень и позволяя холоду воды играть на наших запястьях (лучший метод в мире охлаждения себя при перегреве), мы оба голосуем, что это было бы самое приятное место, чтобы переждать жару. Но еще лишь раннее утро, чтобы думать об отдыхе, и поэтому предстоящая перспектива подъема в гору предупреждает нас о том, что пройденное сегодня расстояние будет в лучшем случае достаточно коротким.

Балканы покрыты зеленой листвой до самых верхних скал, дикие груши не имеют ничего примечательного. Между горными отрогами кружатся очаровательные маленькие долины, а ливень прошедшей прошлой ночью придает свежесть всей сцене, что, возможно, бывает не каждый день и будет удачей увидеть, даже если жить здесь. Эта область смешанных долин и покрытых лесом гор может быть естественным домом разбойников, и свирепо выглядящие образцы человечества с длинными орудиями в руках, спешно карабкающиеся вниз по склону горы к нашей дороге впереди, выглядят как истинные разбойники, что направляются к нам с целью захватить нас. При ближайшем рассмотрении, это оказываются мирно настроенные пастухи, которые, держат в руках альпенштоки и стараются увидеть, «что там из мира странных вещей, движется по дороге». Их мелодичные звуки, когда они играют на каком-то инструменте, приветствует наши уши с дюжины горных склонов вокруг нас, а мы наклоняемся сильнее к колесу и постепенно приближаемся к вершине. Черепахи иногда удивленно смотрят на нас, греясь в солнечных лучах посреди дороги. И, когда к ним пристаешь, они шипят в знак протеста, но если мирно пройти мимо, видно, как они сбегают в кусты, как будто благодарны за побег. Несчастные волы терпеливо трудятся наверху, буквально дюйм за дюймом, таща за собой тяжелые, скрипящие повозки, загруженные различными импортами, среди которых я замечаю квадратные банки американской нефти.

Встречаются люди верхом на лошади, длинные восточные орудия которых, перекинуты у них за спиной, а нож и пистолеты в поясе, выглядят совершенно свирепыми. Однако эти люди не только совершенно безвредны, но я искренне думаю, что потребовалось бы приложить особые усилия, чтобы заставить их даже думать о схватке.

У парня, лошадь которого мы напугали на скалистой набережной, с неизбежным риском сломать шею лошади и всадника, было и оружие, и нож, и пистолеты. Все же, хотя он, вероятно, считает нас эмиссарами лукавого, он ни в коем случае не является опасным персонажем, его оружие - всего лишь побрякушки, чтобы украсить его личность. Наконец, вершина этого участка достигнута, и начинается долгий, благодарный спуск в долину реки Ниссава. Покрытие дороги во время этого спуска, в среднем очень хорошее, но не всегда является абсолютно гладким; несколько ям и множество разъезженных мест требуют быстрой руки и острого взгляда, чтобы проехать без приключений. Новая граница Сербии проходит южнее этого горного хребта.

Говорят, что горцы "всегда свободны". В равной степени можно добавить, что костюмы жен и дочерей горцев всегда более живописны, чем костюмы их сестер в долинах. В этих Балканских горах их костюмы представляют собой поистине чудесное сочетание цветов, не говоря уже о фантастических узорах, по-видимому, смесь идей, заимствованных из Запада и Востока. Одна женщина, которую мы только что проехали, носит свободные, плавные панталоны Востока ярко-желтого цвета, облегающую куртку такого же яркого синего цвета; вокруг ее талии много раз сложен красно-синий полосатый пояс, а голова и ноги голые. Это не праздничный наряд; это явно обычный повседневный костюм.

У подножия горы мы останавливаемся в придорожной механе на ужин. Ежедневный дилижанс с четырьмя лошадьми в одном ряду проходит через Балканы от Ниша до Софии, Болгария, и один из них останавливается в механе для перекуса и смены лошадей. Закуски в этих механах не всегда приемлемы для путешественников, которые почти всегда несут запасы провизии. Из хлеба ничего, кроме грубого, черного сорта в этой механе как и принято в этой стране. Джентльмен, узнав от мистера Поповица, что я еще не привык к черному хлебу, извлекает из своих сумок большой батон превосходного белого хлеба и любезно представляет его нам. Получая из механы немного «хан-хен фабрики» и вина, мы готовим очень хорошую еду. Эта «ханехен фабрика» - не что иное, как приготовленная курица. Я не могу понять, является ли Hune-Hen Fabrica подлинным венгерским блюдом приготовленным из курицы, или же Игали придумал этот термин специально для нас. Как бы то ни было, прежде чем мы отправились из Белграда, Игали передал секрет мистеру Поповицу, что я одержим каким-то диким аппетитом, как будто именно к «хун-хен фабрике» и вишне три раза в день, следствием чего было то, что мистер Поповиц вдумчиво заказывал эти яства всякий раз, когда мы останавливались.После обеда грохот грома над горами предупредил нас о том, что если мы не хотим испытать сомнительную роскошь придорожной механы на ночь, нам лучше сделать все возможное, чтобы добраться до деревни Бела Паланка, расположенной на расстоянии двенадцати километров по довольно холмистой дороге. Через сорок минут мы прибыли в мехену Белой Паланки, за некоторое время до дождя. До Пирота, около болгарской границы, всего двадцать километров, до туда мой спутник намеревался сопровождать меня, но мы вынуждены изменить эту программу и остаться в Белой Паланке.

Всю ночь идет сильный дождь, превращая скромную речку Нишаву в ревущий желтоватый поток, а улицы маленькой балканской деревни в грязные ямы. В воскресенье утром все еще идет дождь, и поскольку г-н Поповиц обязан вернуться к своим обязанностям иностранного корреспондента в Сербском национальном банке в Белграде во вторник, а дороги на Балканах стали непроходимыми для велосипеда, он вынужден нанять команду и повозку, чтобы отвезти его и его велосипед обратно в горы к Нишу, а я должен остаться в воскресенье среди грязи, нищеты и дискомфорта - не говоря уже о второй ночи среди блох механы восточной деревни. Вчера мы проехали только пятьдесят километров по горам, но за три дня, прошедшие вместе от Белграда, в совокупности расстояние вполне удовлетворительное, и г-н Поповиц оказался самым приятным и интересным компаньоном. Когда ему было всего четырнадцать лет, он служил под знаменем Красного Креста в войне между турками и сербами, и в целом является горячим патриотом. Мое воскресенье в Белой Паланке поражает меня убеждением, что восточная деревня - это великолепное место, но тут нельзя жить. В сухую погоду это довольно неприятно, но сегодня это беспорядочная совокупность несчастных сельских жителей, свиней, уток, гусей, кур и собак, гуляющих по грязным улицам. Костюм восточного крестьянина является живописным или не очень, в соответствии с фантазией наблюдателя. Красная феска или тюрбан, верхняя одежда и большой красный пояс, обвивающийся вокруг талии до ширины восемнадцать дюймов, выглядят достаточно живописно для любого; но когда дело доходит до того, что сиденье панталон болтается на икрах ног, человек, пропитанный западными идеями, естественно, считает, что если нужно провести грань между живописностью и дешевым мешком, то наиболее разумно её нарисовать тут.

Как я заметил, эта неуклюжая одежда довольно распространена на востоке. Я чувствую себя довольно неловко, опасаясь, чтобы, с моей одеждой не случилось ничего серьезного, и я не был бы вынужден ездить на велосипеде в штанах туземцев, что, однако, было бы совершенно невозможным подвигом, если только было бы возможно собрать избыточную ткань в ком и носить ее, как турнюр. Однако я не могу думать, что Судьба, какой бы жестокой она ни была, может приготовить такое испытание для меня или любого другого велосипедиста. Хотя турецкие дамы почти полностью исчезли из Сербии после ее отделения от Турции, они в определенной степени оставили впечатление на женщин из деревень страны. Девушки Белы Паланки, как я заметил сегодня на улицах в своих воскресных нарядах, не носят положенную паранджу, но надевают головные уборы, которые частично затемняют лицо, все их поведение создает впечатление, что только так можно являться на глаза всего мира. Они идут по улицам очень осторожной походкой, не глядя ни вправо, ни налево, кстати, не переставая при этом общаться друг с другом, не обращая никакого внимания на мужчин.

Два владельца механы, где я остановился, являются любопытным предметом для изучения человеческой природы. Со своей убогой, как маленький свинарник механы, они постепенно накапливают целое состояние. Всякий раз, когда несчастный путешественник попадает в их лапы, они строят из себя важных персон. Они с надеждой стоят в общественной комнате. Их обычный запас состоит из немного разбавленного вина и мастики. Если кто-то заказывает хлеба с сыром, один записывает в книгу, а другой идет в небольшую комнату, где они держат еду. Когда тот, который действует как официант, поставил кусочек перед вами, он переходит к книге, чтобы удостовериться, что тот, номер два записал достаточно. И, хотя, максимальная стоимость не будет превышать двух пенсов, эта драгоценная пара на самом деле соединит их суммы, которые будут записаны мелом. И прежде чем оттенки вечера воскресенья успокоились, я пришел к выводу, эти двое — восточные евреи средней руки и в финансовом отношении совершенно развращенные люди.

Дождь прекратился вскоре после полудня в воскресенье, и, хотя дороги почти непроходимы, я выхожу на юг в пять часов утра в понедельник, поднимаясь по горным дорогам по грязи, которая часто вынуждает меня остановиться и использовать скребок. После того, как вершина холмов между Белой Паланкой и Пиротом достигнута, дорога, спускающаяся в долину за ее пределами, становится лучше, что позволяет мне довольно хорошо провести время в Пироте, где мой паспорт проверяют и одобряют Официальные лица Сербии и я готов к пересечению сербской и болгарской границы примерно в двадцати километрах к югу. Пирот - довольно большая и важная деревня, и моя внешность является сигналом для бОльшего волнения, чем пиротцы испытывали в течение многих дней. Пока я кушаю хлеб и кофе в отеле, главная улица становится переполненной, как в какой-то праздничный день, лица взрослых людей сияют с таким же радостным предвкушением того, что они ожидают увидеть, когда я выйду из отеля, как и немытые молодые оборванцы вокруг них. Ведущие граждане, побывавшие в Париже или Вене и узнавшие кое-что о том, какая дорога нужна велосипедисту, передали секрет многим своим соотечественникам, и на шоссе, ведущем из города в сторону, возникает общая давка на юг. Эта дорога считается самой превосходной, и предприимчивые люди, которые пришли, приехали верхом или выехали туда, чтобы увидеть меня проезжая мимо с наилучшим возможным преимуществом, награждаются тем, что они не видели никогда раньше - велосипедист мчится мимо них со скоростью десять миль в час. Это вызывает такое общее восхищение, что на каком-то значительном расстоянии я еду между двойным рядом снятых шляп и общими приветствиями, и по всей линии пробегает всё возрастающий шум аплодисментов.

Два гражданина, даже более предприимчивые, чем другие, решили последовать за мной с командой и легким фургоном до придорожного офиса в десяти километрах впереди, где паспорта снова должны быть проверены. Дорога на всю дистанцию ровная и покрытие довольно хорошее. Сербские лошади, как и индейские пони на Западе, маленькие, но жилистые и выносливые, и, хотя я энергично продвигаюсь вперед, кнут свистит без остановки, и когда мы приезжаем к паспортному офису, мы приезжаем бок о бок, но бока их пони белые от мыльной пены. Офицер паспортного управления настолько восхищен историей гонки, которую рассказывают ему другие, что он достает мне кусочек кускового сахара и стакан воды - обычное угощение в этой стране. Тем не менее, в третий раз меня останавливает придорожный чиновник, и мне необходимо предъявить паспорт, и еще раз в деревне Зариброд, прямо за болгарской границей, до которой я добираюсь около десяти часов. Болгарскому чиновнику я представляю небольшую штампованную картонную карточку, которую мне дали для этой цели на последнем сербском пункте, но он, похоже, этого не понимает и требует предъявить оригинал паспорта. Когда мой английский паспорт выдан, он проверяет его, и сразу же заверяет меня в болгарском официальном уважении к англичанину, тепло пожимая мне руку. Паспортный стол находится на втором этаже грязной лачуги, и до него можно добраться по полуразрушенному пролету наружной лестницы. Мой велосипед оставлен прислоненным к зданию, и во время моего короткого интервью с офицером, собралась шумная толпа полуцивилизованных болгар, осматривая его и откровенно комментируя его и меня. Офицер, стыдясь грубости своей страны и их явно неученых умов, высовывается из окна и ругающим голосом объясняет толпе, что я частное лицо, а не странствующий скоморох, идущий по стране, и показывающий представление, а также советует им отстаивать достоинство болгарского характера, и разойтись. Но толпа не рассеивается в какой-либо заметной степени. Им все равно, публичный я или частный; они никогда не видели ничего и никого вроде меня и велосипеда раньше, и не хотят упустить единственную возможность на всю жизнь. Они дикие, дикие, эти болгары здесь, в Зариброде. Когда я выхожу, молчание нетерпеливого предвкушения захватывает всю толпу только для того, чтобы разразиться стихийным возгласом восторга трехсот луженых глоток, когда я вскакиваю в седло и уезжаю в Болгарию.

Моя поездка через Сербию, исключая переход Балканы, был очень приятным, и дороги, которые меня приятно удивили, можно сказать, в среднем они были такими же хорошими, как и в любой другой стране в Европе, за исключением Англии и Франции, хотя по большей части они были шоссейными. В сырую погоду они вряд ли продемонстрировали бы такое преимущество. Мое впечатление о сербском крестьянстве самое благоприятное. Они, очевидно, добросердечные, гостеприимные и вместе с тем патриотичные люди, любящие свою маленькую страну и ценящие их независимость как могут только люди, которые недавно реализовали свою мечту о самоуправлении, и знают, как это ценить. Они даже окрашивают изделия из дерева своих мостов и общественных зданий в национальные цвета. Я уверен, что сербы добились замечательного прогресса с тех пор, как обрели полную независимость. но, путешествуя вниз по красивой и плодородной долине Моравы, можно увидеть такие улучшения, что естественно задаться вопросом, куда они могли бы прийти. Некоторые из их методов действительно, казалось бы, указывают на самое прискорбное отсутствие практичности. одним из самых нелепых, на взгляд автора, является возведение небольших длинных сараев, в основном построенных из тяжелых обтесанных деревянных бревен, и толстые плитки домашнего изготовления над обычными деревянными заборами и воротами, чтобы защитить их от непогоды, когда хорошее покрытие из смолы или краски намного лучше отвечает целям сохранения. Эти структуры создают впечатление, что ради экономии пенни, тратится доллар. Каждый крестьянин владеет несколькими акрами земли, и, если он производит что-то выше своих собственных потребностей, он таскает его на рынок в фургоне с волами с грубо обтесанными колесами без шин, и скрип которого может можно услышать за милю. В настоящее время Сербия полна маленьких владений, самыми неуклюжими орудиями, часто несовершенно изготовленными своими руками и несовершенно сработанными предметами и выкованными на родных наковальнях. Его плуг - это, в основном, суковатая ветка дерева, заостренная железом, достаточная для того, чтобы плуг мог укореняться в почве. Можно было бы подумать, что страна может предложить многообещающее поле для некоторых предприимчивых производителей таких орудий, как мотыги, косы, вилки для сена, маленькие сильные плуги, культиваторы и др.

Эти люди трудолюбивы, особенно женщины. Я встретил сербскую крестьянку, возвращавшуюся вечером домой после работы в полях, с толстым, тяжелым ребенком, неуклюжей мотыгой, не намного легче, чем мальчик, глиняным кувшином с водой, и в то же время , с небольшой ручной прялкой с веретеном. Некоторые люди спорят о невозможности делать две вещи одновременно. Я не могу сказать, могут ли эти бедные женщины работать мотыгой, смотреть за ребенком и прясть шерсть в одно и то же время весь день, хотя я действительно не должен был бы сильно удивляться, если бы они это сделали.

Глава 8. Болгария, Румелия, в Турцию.

Дорога, ведущая в Болгарию от таможни Зариброд, довольно хороша кроме нескольких километров, когда встречаются подъемы и неровное покрытие. Это страна коз и стада коз повсюду. Непосредственно впереди горы угрожающе надвигается шторм, но он не достигает той местности, по которой я еду: он проходит южнее и делает дороги на несколько миль почти непроходимыми. В горах я постоянно встречаю «болгарский национальный экспресс» - вьючные обозы, перевозящие товары туда-сюда между Софией и Нишем.

Большинство этих животных слишком загружены, чтобы думать о том, чтобы возражать против появления чего-либо на дороге, но некоторые наряды возвращаются из Софии только в «балласте». Один из них, несомненно, безмерно обрадован их непривычной легкостью, преодолевает всю сдержанность при моем приближении и несется в панике по холмистой гряде, доводя своих погонщиков чуть не до слез. Чтобы не происходило в этой самобытной части мира, люди здесь, видимо, склонны к похвальному благодушию: вместо того, чтобы тратить время на попытки ругаться со мной из-за этого, они спокойно собирают разбросанный обоз, как будто бегство лошадей было самой естественной вещью. Болгария - по крайней мере, по маршруту, которым я её пересекаю, - это страна гор и возвышенных плато, и жителей, которых я должен назвать «скотоводами Востока», по своему внешнему виду и манере поведения, они сродни и крестьянам моравской долины и ковбоям переселенцам из Небраски. В горах встречаются стада коз, которые пасут люди мало интересующиеся цивилизованным миром, а нагорные равнины усеяны стадами пони, которые требуют постоянного наблюдения в интересах разбросанных полей, засеянных зерном. На обед я останавливаюсь в малообещающей по виду механе, возле скопления мазаных лачуг, которые, как я полагаю, болгары считают деревней, и я был награжден самым черным из черного хлеба, в составе которого песок не играл существенной роли, и остатками курицы, убитой и тушеной в какой-то неопределенный период прошлого. Из всех мест, отвратительных мест предназначенных для голодного путника, болгарская механа является самой отвратительной. Черный хлеб и мастика (состав из резины и бостонского рома, как я понял)(на самом деле, крепкий алкоголь на основе анисовой вытяжки), похоже, являются единственными вещами, которые обычно хранятся на складе, и все в этом месте ясно указывает, что владелец не знает имеет самого элементарного представления о чистоте. Но горы, которые я недавно преодолел, надвигается шторм, и, проглотив мой неприятный обед, я спешу сесть в седло и отправиться в сторону Софии, на расстоянии тридцати километров. Дорога, по меньшей мере, ничего хорошего, но воющий ветер, дующий из района надвигающейся бури, быстро разгоняет меня, несмотря на неровности, колеи и нежелательные дорожные качества в целом. Регион представляет собой возвышенное плато, из которого лишь небольшая часть возделывается. Соседние пики покрыты всё еще не растаявшими снежными пятнами и прохладные горные бризы напоминают воспоминания о нагорье Ларами (Вайоминг). По дороге часто встречаются мужчины и женщины возвращающиеся на лошадях домой из Софии. Женщины украшены бусами и безделушками, и похожи на любимых скво «Сидящих на корточках бобров» или «Сидящих быков» (автор намекает на индейцев и на их прозвища), и, кроме того, подражают своим краснокожим сестрам с Дальнего Запада, сидя на лошадях, как мужчины. Но в вопросах художественного и обильного убранства, скво далеко отстают от крестьянок Болгарии. Мужские одежды представляют собой комбинацию из овчины и толстого, грубого, шерстяного материала, свалянного женщинами и украшенного по образцу узоров, которые их предки привезли с собой несколько веков назад, когда они впервые вторглись в Европу. Болгарское седло, как и все остальное здесь, сделано грубо и отвечает двойному назначению седла для перевозки вьюков или для езды - самодельная, громоздкая вещь, которая представляет собой нагрузку для лошади.

В 4:30 вечера Я въезжаю в Софию, столицу Болгарии, преодолев сегодня сто десять километров, несмотря на грязь, горы и дороги, которые были не самыми лучшими. Здесь я снова должен посетить менялу, потому что несколько моих сербских франков не действуют в Болгарии. И еврей, который просил себе прибыль в два франка за фунт в Нише, теперь, похоже, сам дух справедливости, по сравнению с его соплеменником с крючковатым носом здесь, в Софии, который хочет получить два сербских франка в обмен на каждую болгарскую монету той же внутренней стоимости; и лучшее, что я могу получить, обращаясь к нескольким менялам, - это пять франков в обмен на семь. В гостинице «Конкордия» в Софии вместо тарелок, мясо подают на круглых плоских деревянных блоках по окружности блюдца - поднос времен Генриха VIII. Два уважаемых гражданина, сидящих напротив меня, ужинают черным хлебом и нарезанным огурцом, оба пальцами вылавливают ломтики огурца из деревянной миски.

Жизнь в болгарской столице, очевидно, имеет свое законное сходство с жизнью страны, которую она представляет. Один из телохранителей принца Александра, на которого мне указывают на базаре, выглядит полуварваром, одетым в национальный костюм сильно разукрашенный орнаментом, с огромными восточными пистолетами в поясе и золотым плетением в тюрбане, опоясывающим голову и свирепыми усами. Солдаты здесь, даже сравнительно удачливые, стоящие на страже у входа в княжеский дворец, выглядят так, словно у них не было новой формы в течение многих лет, и они давно уже отчаялись получить ее. Война и сдача в плен какой-нибудь более богатой нации, которая бы одела их в приличную форму, вероятно, не будет нежелательным событием для многих из них. Бродя по базару, после ужина я вижу, что улицы, дворцовые площадки и фактически все места, которые вообще освещены, освещаются растительным маслом, за исключением минаретов мечети, которые освещаются американской нефтью. Газ и уголь неизвестны в болгарской столице. Во всем, что делают эти люди, явно не хватает системы. Исходя из моих собственных наблюдений, я склонен думать, что они не обращают внимания на общепринятые разделения времени, но управляют своими действиями исключительно согласуясь с дневным светом и наступающей тьмой. Здесь нет ни восьмичасовой, ни десятичасовой системы труда; и я искренне верю, что индустриальные классы работают все время, за исключением тех случаев, когда они делают паузу, чтобы перекусить черным хлебом и поспать три или четыре часа ночью. Ибо, когда я иду по улицам в пять часов утра следующего дня там были те же люди, которых я наблюдал на разных занятиях на базарах, занятых своим делом, как будто они не спали всю ночь. Также рабочие, которые строят дом, в девять часов вечера вчера, под мерцающим светом маленьких нефтяных ламп, и в пять утра они уже не выглядели как люди, которые только начинают свой день. Востоку, с его примитивными методами и упорным следованием путями своих предков, вероятно, нужно работать эти дополнительные долгие часы, чтобы добиться хоть какого-либо прогресса. Как бы то ни было, на Востоке меня поразило трудолюбие реальных рабочих классов. Но в практичности и изобретательности восток, к сожалению, несовершенен. Перед выездом я делаю паузу на базаре, чтобы выпить горячего молока и съесть булочку белого хлеба, причем первое необходимо, потому что утро довольно сырое и холодное. Ветер все еще штормовой, и рота кавалерии, идущая на тренировку, одета в тяжелые серые верхние одежды, как если бы это была середина зимы вместо двадцать третьего июня. На дороге встречаются грубо одетые крестьяне, несущие большие банки молока в Софию с соседних ранчо. Я останавливаю некоторых из них, чтобы проверить качество их молока, но неизменно нахожу его не процеженным, и сосуды выглядят так, как будто они до сих пор не знакомы с кипячением. Другие несут на плечах мешковатые мешки с творогом, сыворотка от которых нередко стекает по их спинам. Чистота, без сомнения, рядом с благочестием; но болгары, кажется, довольно далеки от обоих. Они нуждаются в цивилизованном влиянии мыла так же сильно, как и во многом остальном, и если миссионеры не могут обучить их христианству или цивилизации, то может быть не плохая идея, попробовать эксперимент по запуску одной или пары мыловаренных фабрик в стране. На укрытых от цивилизации склонах болгарских плато проживает дикость. Но спасение идет в виде соединения Румелианской железной дороги с юга и сербской линии к северу от Балкан. В течение еще многих лет грузовому отделу этой первой железной дороги будут противостоять команды волов и скрипящие, стонущие повозки, потому что акционеры и управляющие железной дороги не могут довольствоваться эксклюзивной диетой из черного хлеба и завядшего огурца, для разнообразия, по воскресеньям, как болгарские возницы, а также потому, что локомотивы не могут бесплатно пастись на холме. С другой стороны, конкуренция не будет настолько односторонней, как можно представить. Длинные караваны этих воловодов встречаются сегодня утром, перевозя грузы и строительный материалы от железнодорожного вокзала в Румелии до Софии.

Погонщики носят большие серые одежды из толстого войлока, с капюшонами, покрывающими голову. Тяжелую, удобную одежду, которая защищает от дождя и холода, находясь в дороге, а ночью служит одеялом и матрацем. Потому что тогда погонщик отпускает своих волов на соседних склонах холма, чтобы пастись, и, после того, как порезал кусок черного хлеба, он помещает небольшой плетеный коврик на наветренную сторону фургона и, свернувшись калачиком в своей одежде крепко спит. Помимо бычьих караванов, большие, беспорядочные караваны вьючных лошадей и ослов иногда заполняют всю дорогу; они несут дрова и уголь с гор или вино и спиртные напитки в длинных тонких бочках из Румелии и загружены тюками и коробками разных товаров, вне зависимости от размера животных.

Дорога к югу от Софии отвратительна, она изначально была земляная с большими непрерывными котловинами, кроме того не ремонтировалась годами, и грузовые караваны и воловьи повозки, вечно ползающие по нему, во время влажной погоды многих сезонов увеличивали грязь и оставляли на поверхности отвратительные колеи, ямы и часто выступающие камни. Это худшая часть дороги, с которой я столкнулся во всей Европе. И хотя сегодня утром я крайне осторожен и могу с этим справиться, но я рискую попасть в неприятность на каждом повороте колеса. «Седой Борей» воет с гор на севере и бодро толкает меня по колеям, ямам и впадинам, однако самым безрассудным образом, предоставляя всю необходимую движущую силу, и оставляя моим усилиям поиск пригодных к проезду мест сразу впереди. В Сербии крестьяне, проезжая по дороге в своих повозках, наблюдая, как я приближаюсь к ним, не зная о характере моего транспортного средства и количестве места на дороге, которое мне требуется, часто полностью уезжали с дороги. Иногда, когда они не могли принять эту меру предосторожности, и их упряжки начинали проявлять признаки беспокойства, когда я приближался, мужчины, казалось, на мгновение теряли остроумие и начинали тревожится, как будто некоторые над ними витала неизвестная опасность. Я видел, как женщины начинали жалобно плакать, как будто они воображали, что я еду, самое малое, на всепожирающей циркульной пиле, которая вот-вот обрушится на них и разорвет упряжку, повозку и всё на части. Но болгар, похоже, не особо волнует, собираюсь ли я распилить их пополам или нет; они гораздо менее склонны к тому, чтобы уступить дорогу, и мужчины и женщины, похоже, сделаны из более крутого теста, чем сербы и славонцы. Судя по их внешнему виду и поведению, они кажутся еще менее цивилизованными, чем их северные соседи. Однако они ведут себя мирно и вежливо по отношению ко мне и к велосипеду, и лично мне, скорее, нравятся их грубые, но безупречные манеры. Хотя в них есть определенный элемент хамства и шумности по сравнению со всем, с кем я сталкивался в других странах Европы, в целом они кажутся добродушными людьми. Мы, жители Запада, редко слышим о болгарах, кроме как во время войны, и тогда это обычно связано с зверствами, которые дают превосходный сенсационный материал для иллюстрированных еженедельников. Следовательно, я скорее ожидал, что будет тяжело ехать в одиночку. Но, вместо того, чтобы быть изрезанным и покрытым шрамами, как гейдельбергский студент (у студентов Гейдельбергского университета была слава самых отпетых фехтовальщиков и быть в шрамах почиталось за честь), я покидаю Болгарию с чувством, что тут нет ничего более опасного, чем плохие дороги, холодный ветер и черный хлеб с песком в нем, который можешь и не есть, но никакой другой еды всё равно не найдешь. Болгария является княжеством под сюзеренитетом султана, которому она должна платить ежегодную дань. Но сюзеренитет легкомысленно относится к людям, так как они делают в значительной степени, что им нравится, и они никогда не беспокоятся о дани, просто забивая на нее, когда наступает срок. Турки могут с таким же успехом уничтожить счет сейчас, как и в любое время, поскольку в конечном итоге им все равно не добиться получения задолженности. Сильный ливень в течение двух часов в полдень загоняет меня в непривлекательную механу возле границы Румелии - механу, где от помещения для еды вывернуло бы даже индейца - а единственные обитатели - болгарка с тупыми глазами в двадцатилетней овечьей шкуре, чья внешность явно указывает на чрезмерную любовь к мастике и несчастного черного котенка. Опасаясь, что может случиться что-то, что заставит меня провести здесь ночь, я надеваю защитный костюм, как только немного ослабевает дождь, и выплываю вперед по грязи в сторону Ихтимана, который, как сообщает моя карта, как раз на этой стороне Коджи Балканы - гор, которые поднимаются в темных лесистых хребтах на небольшом расстоянии вперед, на юг. Грязь и дождь в совокупности делают всё вокруг настолько неприятным, насколько это возможно, но до трех часов я добираюсь до Ихтимана, чтобы обнаружить, что я нахожусь в провинции Румелия, и мне снова необходимо предъявить мой паспорт.

Сейчас я вхожу на территорию, которая совсем недавно полностью находилась под властью «непостижимого турка» - между прочим, непостижимого для автора во многих смыслах - и отчасти так даже сейчас, но пока видел очень мало «таинственных завуалированных леди». Болгары являются христианами, хотя в подавляющем большинстве из них нет ничего религиозного. Здесь, в Ихтимане, я нашел сравнительно удобную механу, и владелец, говорящий по-немецки, с готовностью понимает значение «хуне-хен фабрика». Но я должен обойтись без вишни.

Грязь является основным элементом дороги, ведущей из Ичтимана и через Коджи Балканы этим утром. Любопытная толпа ихтиманцев, которые следуют за мной через грязные ямы и грязь на их родных улицах, чтобы увидеть, что произойдет, когда я заберусь на велосипед, вознаграждены, но недостаточно их хлопот. Лучшее, что я могу сделать, - это сделать скачкообразный пробег в сотню ярдов по грязи, что я делаю исключительно из соображений их любознательности, поскольку кажется довольно неприятным разочаровывать толпу жителей деревни, которые выжидающе следят за каждым моим движением, и удивлены, в своем невежестве, почему я не еду, а иду. Здесь длинный, изнурительный подъем по грязным склонам Коджа Балканы, но после него начинается спуск в долину Марица, встречается небольшая поверхность, по которой можно ехать, хотя вокруг валяется много камней, а бесчисленные ямы делают катание несколько рискованным, учитывая, что дорога часто идет близко к пропасти. На этих горных дорогах встречаются вьючные ослы, которые иногда заполняют дорогу, и упрямо и безразлично двигаются вперед, даже в тех местах, где у меня нет большого выбора между карабканием скалы на одной стороне дороги и спрыгиванием пропасти на другой. Однако мне, как правило, удается обойти их, положив велосипед на одну сторону и, «стоя на страже», отталкивая их одного за другим, когда они проезжают. Некоторые из этих ослов Румелии - самые маленькие существа, которых я когда-либо видел, но они, кажется, способны заполонить эти крутые горные дороги огромными грузами. Этим утром я встретил одного, несущего тюки чего-то намного большего, чем он сам, и крупного румельца, сидящего на крупе, и чьи ноги иногда волочились по земле. Человек выглядел вполне способным нести и осла, и груз.

Теплой и плодородной долины реки Марица я достиг вскоре после полудня, и меня порадовало, что ее пересекает приличная дорога с грунтовым покрытием, даже несмотря на то, что в горах шел довольно сильный дождь, эта долина, очевидно, была подвержена небольшому потопу, и частые участки покрыты глубоким илом и песком, смытыми с прилегающих холмов. В возделываемых районах болгарского нагорья поля еще довольно зеленые, но уборка урожая уже началась в более теплой долине Марица, и группы румельских крестьян находятся на полях, старательно собирая жатки, чтобы спасти свои посевы пшеницы и рожь, которые пострадали от бури. Через много миль этой ровной долинной дороги появляются дюжина заостренных минаретов, и в четыре часа я спешиваюсь на окраинах почти непроходимых улиц татарского Пазарджика, довольно оживленного городка, в том смысле, что жизнь восточных городов означают хорошо укомплектованные базары, переполненные пестрыми толпами. Здесь я некоторое время задержался из-за грозы, и наконец, поехал на юг, перед лицом угрожающих небес. Несколько таборов цыган разбили лагерь на берегу Марицы, недалеко от границ татарского Пазарджика. Толпа бронзовых, полуголых молодых людей бессмысленно приветствует меня, когда я проезжаю мимо камней, и несколько изможденных, выглядящих голодными дворняжек следуют за мной на некоторое расстояние с угрожающим лаем. Собаки на востоке, похоже, в основном все одной породы, настоящие дворняги, не имеют ничего общего с духом и храбростью животных, с которыми мы знакомы. Цыгане более многочисленны к югу от Савы, чем даже в Австро-Венгрии, но после выезда из Славонии я никогда не был раздражен их попрошайничеством. Путешественники из других стран редко встречаются здесь вдоль дорог, и я полагаю, что блуждающие цыгане уже давно поняли что просить у местных жителей милостыню бесполезно. Но, так как они религиозно воздерживаюсь от всего, что связано с работой, как им удается жить, остается загадкой.

Через пять километров от татарского Пазарджика, идет дождь, и нигде впереди не видно ни дома, ни другого укрытия. Все крестьянские деревни находятся на реке, и дорога идет за милей за милею через поля пшеницы и ржи. Я продвигаюсь вперед под проливным дождем, который сводит на нет тонкий влагозащитный плащ, который в этом случае едва мешает мне промокнуть совсем, прежде чем я обнаруживаю гостеприимную механу впереди и останавливаюсь там, готовый принять, с благодарностью, какое угодно жилье, какое это место позволит. Это место несколько превосходит среднестатистическое болгарское заведение с одноименным названием, владелец заставляет мои глаза изрядно выпучиться от удивления, извлекая коробку с французскими сардинами и хлеб на несколько оттенков светлее, чем я, ожидал, ввиду предыдущего опыта. В качестве постели, тут предусмотрена одна из огромных, толстых одежд, о которых говорилось ранее, которая, с достаточным капюшоном, укрывает всю фигуру и которая бросает вызов как сырости, так и холоду. Мне предоставляется эта неприглядная, но тем не менее приемлемая одежда, и я имею счастливую привилегию занимать пол небольшого пристройки в компании с несколькими погонщиками, с аналогичной постелью. Я провожу не самую спокойную ночь, стук дождя по маленькому окошку, эффективно подавляет такие неблагодарные мысли, которые имеют тенденцию становиться незваными, когда храп любого из моих товарищей по ночлежке становится все более резким. Во всей этой компании я думаю, что я единственный человек, который не храпит, и когда я просыпаюсь от своих довольно болезненных снов в четыре часа и обнаруживаю, что дождь больше не стучит по окну, я встаю и продолжаю свое путешествие в направлении Филиппополиса (современный Пловдив), города, который я намеревался достичь вчера. Именно после пересечения Коджи Балкан и спуска в долину Марица среди людей обнаруживается особенность, которая, пока человек не привыкнет к ней, вызывает немало заморочек и множество нелепых ошибок. Встряхивание головы, которое для нас означает отрицательный ответ, означает положительный у жителей долины Марицы. Меня вчера озадачило не больше, чем один раз, когда я спросил, был ли я на правильном пути, и покупал фрукты в лавке в татарском Пазарджике. Совершенно не чувствуешь себя абсолютно уверенным в том, что ты прав, когда, спросив у туземца, является ли это верной дорогой в Мустафа-пашу или в Филиппополис, он отвечает энергичным встряхиванием головы. Хотя скоро привыкаешь к этой особенности в других и принимаешь ее так, как задумано, самому не так-то легко привыкнуть к этой привычке. Этот странный обычай, кажется, преобладает только среди жителей этой конкретной долины, потому что после того, как я оставил ее в Адрианополе, я больше ни разу не встречался с ней. Еще одна особенность всего востока и даже значительной части Центральной Европы заключается в том, что вместо «воу», которую мы используем для лошадей, водитель шипит, как гусь.

Вчерашний ливень немного повредил дорогу между механой и Филиппополисом, столицей Эвмелии, и я подъезжаю к границам этого города примерно через два часа. Филиппополис расположен в самом красивом месте и построен вокруг нескольких скалистых холмов и вокруг них, положение, которое вместе с обилием деревьев дает приятный и живописный эффект. С множеством сужающихся минаретов, указывающих в небо среди зеленой листвы, сцена полностью восточная, но, как и во всех восточных городах, «расстояние придает очарование виду». Вниз по долине Марицы и в меньшем количестве, по волнистым равнинам Адрианополя, простирающегося на юг и восток, находится множество доисторических курганов, высотой около двадцати пяти или тридцати футов, и примерно одинакового диаметра. Иногда в группах, а иногда в одиночку, эти курганы встречаются так часто, что иногда можно сосчитать дюжину за раз. В окрестностях Филиппополиса в ходе нескольких раскопок были обнаружены человеческие останки, лежащими под большими плитами из грубой глиняной посуды, установленной как перевернутая буква V, таким образом: A, очевидно предназначенный в качестве защиты от воды, для сохранения тел. Еще одна особенность пейзажа, которая не может не поразить наблюдательного путешественника меланхоличной чертой, - это мусульманские кладбища. За пределами каждого города и около каждой деревни находятся широкие участки земли, густо усыпанные плитами грубо обтесанных скал. Города мертвых гораздо более густонаселены, чем соседние обители жизни. Человек может встать на одной из высот Филиппополиса и увидеть повсюду холмы и долины, густо усеянные этими грубыми напоминаниями о нашей вселенской судьбе.

Еще не так давно, когда турки оккупировали эти земли, они зорко следили, чтобы ни один «собака христианин», не осмелился осквернить одно из этих мусульманских кладбищ своим нечестивым присутствием. Но сегодня они не окружены защитным ограждением или моральными ограничениями господствующих мусульман, среди них пасутся овцы, коровы и козы «неверных гьяур»; и о тень Мухаммеда! свиньи также почесывают свои спины о надгробья и, по собственному желанию, иногда выкапывают черепа и кости, которые по турецкому обычаю захоронены на не большой глубине. Огромное количество и размеры этих кладбищ, кажется, обращаются к непривычному наблюдателю в красноречивых доказательствах против людей, устанавливающих своё правление и религию мечом.