Народные сказки о богатырях русского эпоса: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

ВВЕДЕНИЕ

В устной поэтической традиции русского и других народов СССР живут прозаические рассказы, героями которых являются богатыри русских былин, рассказы, отразившие сюжеты или отдельные эпизоды былинного эпоса.

Рассказы эти разного типа. Одни из них не что иное, как разрушенные в своей стихотворной форме былины, сохранившие, однако, былинные фразеологию и интонации. К таким устным рассказам, в которых ощущается еще крепкая связь с былиной и по содержанию, и по стилю, хотя они и утратили не только напев, но и стихотворную структуру, применим термин «побывальщина». Их нередко находим в сборниках былин, так как в районах распространения эпоса всегда встречались в XIX–XX веках сказители, которые уже не могли ту или иную былину исполнить «истово», т. е. напевно и с сохранением классической ее формы, но все еще живо помнили ее содержание и композицию, и общий склад. Такой, например, типичной побывальщиной является в своей прозаической части текст олонецкого сказителя Леонтия Богданова «Святогор и Илья»,[1] о котором М. К. Азадовский сказал: «…едва ли было бы правильно относить этот текст… к сказкам: перед нами явно былинный текст, утративший напев и целостную структуру былины, но сохранились еще во многих случаях размер и другие элементы былинной формы». Поэтому М. К. Азадовский и не включил этот текст в свой сборник «Русские сказки в Карелии (старые записи)».[2]

Другие рассказы о богатырях сохраняют связь с былинами только в содержании сюжета в целом или в содержании отдельных его эпизодов. Вся же художественная структура, весь стиль полностью соответствуют жанру сказки. Рассмотрение таких именно произведений, подлинных сказок, но на традиционные сюжеты и мотивы русского богатырского эпоса, и является предметом данной работы.

Наконец, некоторые рассказы о богатырях близки к типу преданий и легенд. Их чаще всего встречаем в иноязычном фольклоре.

В сборниках былин встречаются еще сжатые, порой схематические пересказы былин. Они возникли вследствие обращений собирателей к рассказчикам с просьбой припомнить что-либо из слышанных ими или когда-то известных им былинных сюжетов. В таких случаях нельзя говорить о живом бытовании записанных пересказов. Они могут быть интересны исследователю лишь постольку, поскольку пополняют представление о сюжетном составе и некоторых особенностях содержания эпоса в данной местности в прошлом.[3]

Следует заметить, что грань между побывальщиной и сказкой иногда трудно уловима. Само освобождение от стихотворной формы уже создает условия для переключения сюжета в художественную систему сказочного жанра. Даже в тех побывальщинах, которые в наибольшей степени сохранили связь с былиной, наблюдаются порой рядом с былинными иные, чисто сказовые интонации. В ряде побывальщин находим характерные элементы сказовой фразеологии, иногда — некоторые «обрядовые» черты композиции и стиля сказки. В этих случаях образуется как бы промежуточная форма. Это уже не былина в прозаической передаче, но еще и не сказка в полном смысле этого слова. Совершенно за пределы былинного жанра такой рассказ еще не вышел.[4]

Необходимо еще одно предварительное замечание. В рукописной литературе XVII — начала XIX века имеются тексты произведений, именуемых «повестями», «историями» или «гисториями», «сказаниями», иногда и «сказками» об Илье Муромце и некоторых других богатырях русского эпоса. Природа этих текстов различна. Часть из них представляет, по-видимому, записи или копии записей устной былины. Таких немного. Большинство же является прозаическими переложениями былинных сюжетов, с различной степенью точности отразившими содержание бытовавших былин. В основе некоторых лежит довольно близкий к былине пересказ, в других былинный материал уже значительно переработан, но ни один из этих рассказов не является непосредственной записью бытовавших в таком именно виде побывальщины или сказки: на них всех в той или иной мере лежит печать сознательной или непроизвольной работы книжника.[5] Поэтому все эти прозаические переложения-переработки былинных сюжетов тоже в данной работе не рассматриваются, так как ее задачи — изучить народную сказку о богатырях русского эпоса, активно бытовавшую и бытующую в живой устной традиции.

Сказки, возникшие на основе былинных сюжетов, с былинными богатырями в качестве действующих лиц, никогда не изучались специально, с целью раскрытия их идейно-художественной природы. Они привлекались как дополнительный материал для решения некоторых вопросов изучения былинного эпоса: вопроса взаимодействия эпических сказаний разных народов, отыскивания древних отзвуков героического эпоса, которых былины уже не сохранили, и, наконец, как свидетельство бытования былин в местах, где они записями XVIII–XX веков не зафиксированы.[6]

Так, А. Н. Веселовский, приведя несколько финских вариантов сказок об Илье Муромце, сообщает о своем намерении параллельно «Южно-русским былинам» издать сборник, в котором будут приведены «факты и материалы, касающиеся истории нашего эпоса, его древних отзвуков и свидетельств о нем». «Инородческие пересказы былевых сюжетов, с былевыми именами, — пишет он, — могут явиться здесь подспорьем».[7]

В комментариях к некоторым публикациям сказок на былинные сюжеты иногда раскрывался состав сказки, указывалось общее отношение ее содержания к содержанию былин на те же сюжеты.[8] Вот все, что отмечалось относительно конкретных сказок о былинных богатырях.

Между тем сказки эти представляют интересное и значительное явление в фольклоре. Уже одно распространение их в устной традиции XIX–XX веков по всей территории Советского Союза заставляет обратить на них серьезное внимание. Сказки о былинных богатырях известны не только русскому народу, но и за пределами русской народности. Их знают белорусы, украинцы и чуваши, а также латыши, эстонцы и многие другие народности финно-угорской языковой группы — карелы, финны, коми, удмурты, марийцы, мордва, некоторые северные народы — якуты, эвенки. Следовательно, в народно-поэтической культуре не только русского народа, но и братских народов Советского Союза они занимали видное место. Образы былинных богатырей и повествования об их подвигах продолжали жить в сознании и памяти народа там, где уже не стало в живой устной традиции классической былины, они жили и там, где ее, может быть, и вовсе не было. В иной художественной системе сказки о богатырях разнесли по всей стране какие-то части замечательного эпического наследия.

Что же представляют собою эти сказки? Что именно из эпоса и как было использовано для построения сказочных повествований? Главное: как соотносится идейное содержание сказок о богатырях с идеологией героического эпоса? Претерпевали ли эпические образы богатырей в сказках существенные изменения или нет? Как сочетаются в таких сказках особенности эпического повествования со сказочными? Когда и как эти сказки возникают?

Все эти вопросы имеют отношение к некоторым проблемам истории и теории фольклора, поскольку они касаются судеб былинных сюжетов и образов на позднейших этапах жизни фольклора и затрагивают проблему жанровой специфики. Освещение их важно также для уяснения места и роли данного явления — сказок о богатырях — в общей поэтической культуре русского и других народов Советского Союза.

В записях, а тем более в публикациях сказок о богатырях былинного эпоса не очень много. В. Ф. Миллер, давший в конце 1890-х годов обзор всех известных ему сказок об Илье Муромце, как русских, так и иноязычных, насчитывал их всего двадцать.[9] Записи сказок о других богатырях в XIX веке единичны. В собраниях 1900-х годов, начала XX века и советского времени встречаем еще ряд записей, но и их не так уж много.[10] Однако имеются свидетельства собирателей о довольно большом распространении в русском фольклоре сказок о былинных богатырях. Сравнительно же небольшое число записей объясняется, очевидно, тем, что собиратели былинного эпоса сказок о богатырях не разыскивали, а если такие сказки встречались, их не записывали; собиратели же сказок интересовались в первую очередь традиционными классическими сказками, вследствие чего проходили порой мимо сказок о богатырях.

Что касается национального фольклора, то наличие в нем сказок и преданий с отзвуками русского эпоса тоже, вероятно, недостаточно привлекало внимание собирателей, во всяком случае они специально не разыскивались, а фиксировались мимоходом, порой в связи с этнографическими изысканиями.

Но и тот материал, который сейчас в нашем распоряжении, дает возможность сделать ряд наблюдений и некоторые обобщения.[11]

Глава I

РУССКИЕ НАРОДНЫЕ СКАЗКИ О БОГАТЫРЯХ БЫЛИННОГО ЭПОСА

1

Среди русских сказок о былинных богатырях огромное большинство имеет своим героем Илью Муромца. В значительной части своей они объединяют по нескольку былинных сюжетов об этом богатыре. Есть такие, которые используют весь или почти весь состав цикла былин об Илье Муромце. Сравнительно мало сказок, построенных на одном-двух сюжетах. Содержание сказок разнообразно. Отличаются они друг от друга и сюжетным составом, и разным сочетанием использованных сюжетов, и особенностями их пересказа. Сказок с повторяющейся композицией, близких друг к другу, немного. Это говорит о том, что сказки об Илье Муромце жили и живут в устной традиции, подвергаясь общему закону вариативности произведений народно-поэтического творчества, с наибольшей силой проявляющемуся как раз в сказочном жанре.

При всем разнообразии сказок об Илье Муромце можно все же выделить в них некоторые устойчивые черты.

Сказки, более полные по составу отраженных в них былинных сюжетов, обычно помещают эти сюжеты в предполагаемой последовательности событий, образуя таким образом поэтическую биографию богатыря. Все они (за единичными исключениями) начинают рассказ с исцеления Ильи-сидня. Построение рассказа традиционно, во многом совпадает с тем, которое встречается в былинах. Обычно повествуется, что Илья много лет, чаще всего 30 лет, сидит «без рук, без ног». Появляются целители — прохожие, странники, калики (чаще всего двое или трое). По приказу странников Илья встает и приносит им напиться воды, пива, вина, реже меда, они ему предлагают выпить самому, причем после первого, а иногда двух первых подношений Илья получает силу чрезмерную (может перевернуть землю), и тогда вторым или третьим подношением питья странники убавляют силу наполовину. В некоторых сказках эпизод исцеления приобретает легендарно-религиозный оттенок: целителями оказываются ангел или сам Христос и святители — Николай-угодник, Егорий храбрый, Илья-пророк.[12] Но таких сказок меньше. Есть сказки легендарного характера, в которых Илья-богатырь смешан с Ильей-пророком. В тамбовской записи П И. Астрова[13] после краткого рассказа об исцелении ангелами Ильи-сидня и последующем его подвиге — поражении Соловья-разбойника говорится, что бог взял богатыря живым на небо, и он вместе с Михаилом-архангелом искоренял на земле чертей. Но сам рассказ об исцелении дан в соответствии с установившейся традицией: целители подносят сидню последовательно четыре чаши с вином, четвертая уменьшает полученную вначале чрезмерную силу.

В отдельных сказках имеются, однако, некоторые отступления от традиционной схемы. Так, в пензенском варианте[14] Илья оказывается двенадцатым сыном крестьянина Ивана Тимофеевича. Он захварывает, и его отделяют в «другой терем», где он лежит 33 года. Далее эпизод исцеления развернут традиционно. В варианте известного сибирского сказочника Е. И. Сороковикова[15] эпизод модернизирован: три странника исцеляют Илью каким-то чудесным лекарством, которое одновременно наделяет Илью и силой: «Один из странников заходит в избу, подает ему выпить какое-то лекарство. Когда Илюша выпил это лекарство, почувствовал в себе необыкновенную силу, слез на пол и стал ходить. Подал он странникам милостыню, и те уходят». В сказке И. К. Лопинцева из Кандалакши[16] «дорожный старичок» тоже поит Илью чем-то целебным из трех маленьких бутылочек. Совсем необычно эпизод исцеления рассказан в одном пинежском варианте: два старца просят Илью перевезти их за реку. Илья отвечает, что он и рад бы их перевезти, да ног нет. Тогда они приказывают ему встать. «Он послушал и завставал на ноги: почувсьвовал — у его ноги есь, и в полном действии… Стал он на ноги и пошел, взял карбасок за крайчик одной рукой и понес на воду, перевез он их за реку».[17]

За рассказом об исцелении почти во всех сказках следует эпизод первого приложения Ильей силы — в крестьянской работе в помощь родителям. Эпизод этот чаще всего встречается в двух версиях: 1) Илья выкорчевывает деревья, расчищая место под пашню[18] (версия эта традиционна для былин и побывальщин); 2) Илья помогает в косьбе. Выразительно рассказывает, например, А. Н. Королькова: «Выбрал он косу самую большую, да как начал ею помахивать. Не успели они оглянуться, а степь выкошена».[19] У Сороковикова Илья «за час времени», пока родители спали, выкосил тридцать десятин. «Пробудились отец с матерью и стали озираться во все стороны и видят, что трава вся скошена».[20] Версия с косьбой встречается часто в сказках об Илье, но былинам она не свойственна. Приводятся в сказках и другие необычные для былин формы первого применения Ильей силы: по дороге к месту работы родителей он выдергивает дубы и делает мост через реку; убирает двор; выворачивает у двери в избу огромный камень.[21] Но самый эпизод, сразу намечающий демократические черты в облике богатыря, его принадлежность к трудовому крестьянству, прочно удерживается сказкой.

В некоторых сказках рассказывается еще, что родители на радостях созывают соседей и угощают их.[22]

Знают сказки и эпизод добывания Ильей богатырского коня. Чаще всего это — выхаживание богатырем шелудивого жеребенка, которого отец или сам Илья покупает у попа, соседей, случайного прохожего. Иногда рассказывается, что Илье во сне дается указание, где и каким образом приобрести коня, иногда такой совет дают Илье исцелившие его калики. Но имеются и сказки, в которых Илья Муромец подобно Еруслану Лазаревичу отыскивает коня в табунах или в конюшнях отца, проверяя силу коня наложением своей руки: «Какого ни найдет, руку наложит, конь подгибается».[23] Иногда к эпизоду добывания коня присоединяется еще рассказ о приобретении седла, кольчуги, оружия.[24]

Кончается эта первая часть сказки (получение силы и приготовление к отъезду) обычно прощанием с родителями, испрашиванием у них благословения «ехать поганые места очищать», «послужить царю Владимиру красну солнышку» и т. п., причем иногда приводится и наказ родителей — добрых людей не обижать, заступаться за слабых, бить врагов народа.[25] Но в некоторых сказках эпизода прощания с родителями нет, и рассказчик непосредственно переходит ко второй части сказки — к первому подвигу Ильи Муромца. Этой второй частью сказок в огромном большинстве случаев является рассказ о победе Ильи над Соловьем-разбойником. Значительно реже в качестве второй части сказки использован сюжет об Илье Муромце и Идолище Поганом или о встрече Ильи со Святогором, в таких случаях сюжет «Илья Муромец и Соловей-разбойник» следует за ними. И совсем мало сказок об Илье Муромце, где данный сюжет совершенно не использован. Это или сказки только об исцелении Ильи-сидня, оканчивающиеся его выездом на подвиги,[26] или сказки, построенные на других сюжетах, но не имеющие начальной части — рассказа об исцелении.

Сама встреча Ильи Муромца с Соловьем-разбойником описана в сказках в большинстве случаев традиционно: она происходит в лесу, где Соловей сидит на дубах (на семи, двенадцати и т. д.); Соловей свистит, пугается конь, Илья укоряет его, стреляет в правый глаз разбойника, Соловей падает на землю, и Илья привязывает его к седлу или к хвосту коня. Далее следует сцена в подворье Соловья. Она варьируется в своих деталях еще больше, чем это наблюдается в былинах. То три дочери спорят о том, кто кого везет — Соловей мужика или мужик Соловья, и затем хотят придавить его воротами, то покушается на жизнь Ильи старшая дочь — и богатырь «посадил ее на пику», или пытается убить Илью подворотней сын Соловья, то играющие на улице дети Соловья бегут сказать матери, что какой-то мужик везет их отца связанным и т. д.[27] Но почти во всех сказках изображена попытка жены Соловья или других членов его семьи выкупить Соловья и отказ Ильи Муромца от подарков и угощения.

Встречаются и отдельные необычные и оригинальные разработки эпизода столкновения с Соловьем-разбойником. Так, в записи П. И. Астрова из Тамбовской губернии Соловей изображен мужиком, который «залезал на деревья, разбойничал». До Ильи доходят слухи о Соловье. Он приезжает к его жилищу, входит в дом, просит засвистать. Соловей свистит, но Илья удерживается на ногах. Затем богатырь схватывает разбойника, завязывает ему глаза — «свистнул его дубиной» и убил. Дети Соловья хотели раздавить Илью в воротах, но бог его спас и взял живым на небо (это как раз отмеченный выше случай смешения Ильи Муромца с Ильей-пророком).[28] Встречается и представление о Соловье-разбойнике как главе целой разбойничьей шайки.[29] В одном из вариантов Горьковской области [30] Соловей изображен сильным, могучим богатырем на коне, никому не дающим проезду в Киев. Когда он засвистел, «у Ильи только волосы раздувались, а когда свистнул Илья Муромец, то Соловей с коня слетел».[31] Есть сказки, где Соловей-разбойник именуется Соловьем Будимировичем.[32]

По-разному повествуется и о судьбе Соловья. В упомянутой выше записи Астрова Илья убивает его в его же доме. В горьковском варианте, изображающем Соловья богатырем, Илья тут же на дороге отрубает ему голову. Иногда разрабатывается былинный эпизод показа Соловья при дворе князя Владимира, когда Соловей, вопреки приказу Ильи Муромца свистеть вполсвиста, свистит в полный свист, отчего люди падают замертво, а в городе происходят разрушения, и Илья тогда казнит Соловья.[33] Но часто в этом случае сказка изображает данное происшествие на дворе некоего безыменного царя.[34] В записи Иваницкого сцена свиста происходит где-то на свадьбе, на которую Илья заезжает по пути. От свиста Соловья люди падают на пол, а из окон сыплются рамы. Но о судьбе Соловья ничего не говорится. Е. И. Сороковиков-Магай в обоих своих вариантах (записи 1925 и 1936 годов) оставляет Соловья в живых: в записи 1925 года рассказывается, что Илья отпускает его на волю, взяв с него клятву, «чтобы он больше не беспокоил никого, чтобы не грабил и не убивал»; в записи 1936 года говорится, что Илья Муромец сажает Соловья в темницу, а через много лет во время нашествия на Киев царя Калина выпускает с условием, что Соловей поможет ему одолеть Калина. Соловей сдерживает слово, и Илья Муромец, взяв с него клятву, что он не будет делать вреда на земле, отпускает Соловья на волю.

[1] Рыбников, I, № 51. Начальная часть этого текста, повествующая об исцелении Ильи-сидня, еще сохранила стихотворную структуру. См. еще: Рыбников, II, № 172 (вторая часть); Ончуков, № 161; Соколовы, стр. 302–305; Астахова, I, № 47; Соколов — Чичеров, № 173; «Жив. стар.», 1895, вып. III–IV, отд. II, стр. 426–427. О последнем из указанных пересказов А. Шустиков, записавший его, говорит, что он явно не успел принять настоящей формы сказки и еще недавно был настоящей былиной (ук. номер «Жив. стар.», стр. 427).

[2] Русские сказки в Карелии (старые записи). Подготовка текстов, статья и комментарии М. К. Азадовского. Петрозаводск, 1947, стр. 213.

[3] См., например: Григорьев, I, № 8; Марков, № 66; «Жив. стар.», 1907, вып. II, стр. 30; Соколовы, стр. 301, 306; Б. Соколов. О былинах, записанных в Саратовской губернии. Журн. «Культура», 1922, № 1, Приложение, стр. 14–15; Акимова, стр. 65–66; Астахова, I, №№ 24, 25; II. № 194; Гуревич, стр. 310, 311; Рождественская. № 36.

[4] См., например: Зеленин П., № 16; Астахова, I, № 40; II, №№ 113, 161; Соколов — Чичеров, № 239. Много примеров дают записи последних лет: Былины Печоры, №№ 8, 22, 23, 34, 73, 147.

[5] См.: Былины XVII–XVIII вв.

[6] См.: Веселовский. Мелкие заметки, стр. 6—18; Вс. Миллер. Очерки русской народной словесности. М., 1897. стр. 370–391; М. З. Левченко. З поля фольклористики i етнографiï, вып. I. Киев, 1927, стр. 3—11.

[7] Веселовский. Мелкие заметки, стр. 6.

[8] См., например: Коргуев, стр. 615–616; Магай, стр. 318–319; Сказкин, стр. 338–339.

[9] Из них 5 русских сказок. 4 белорусских, 4 украинских и 7 принадлежащих другим народностям. См.: Вс. Миллер. Очерки…, стр. 370–391.

[10] Всего к настоящему времени удалось выявить вместе с прежними записями, учтенными В. Ф. Миллером, несколько более 115 сказок, записанных на территории Советского Союза, из них русских около 75. При этом рассказы промежуточного типа — переходные от побывальщины к сказке — в этот счет не входят. Содержание многих архивохранилищ мне, однако, пока еще осталось не известным. Вероятно, найдется также ряд записей и в частных собраниях.

[11] В работе по выявлению неопубликованных сказок дружескую помощь оказали мне фольклористы из разных республик и областей, присылавшие мне тексты сказок, сведения об их распространении и переводившие иноязычные записи на русский язык: В. А. Василенко (Барнаул), М. Г. Воскобойников (Ленинград), В. Я. Евсеев (Петрозаводск), А. И. Лазарев (Челябинск), А. И. Маскаев (Саранск), А. К. Микушев (Сыктывкар), Э. Норманн (Тарту), И. И. Одюков (Чебоксары), Ф. В. Плесовский (Сыктывкар), В. Ф. Павлова (Казань), В. М. Потянин (Горький), В. Ф. Шмидт (Тарту), Э. В. Померанцева (Москва). Всем им выражаю мою большую признательность.

[12] См., например: Ончуков, № 136; Зеленин В., № 99; Иваницкий, стр. 168, примечание; Соколов — Чичерин, № 57; «Этногр. обозр.», 1912, 3–4, стр. 110.

[13] Иваницкий, стр. 168, примечание.

[14] Анисимова, стр. 55.

[15] Магай, № 9.

[16] Астахова, II, приложение III.

[17] Рождественская, стр. 116–117.

[18] См., например, омский вариант — Василенко, № 12; рязанский — Рукоп. отд. ИРЛИ, P. V, колл. 47, папка 18, № 9 (запись Р. С. Линец); горьковский — Потявин, № 3, и др.

[19] Королькова, стр. 13.

[20] Магай, стр. 119.

[21] Тамбовский фольклор, № 1; Коргуев, № 39; Марков, № 91.

[22] Иваницкий, № 3; Магай, № 9, и др.

[23] Иваницкий, № 3; см. также: Василенко, № 12; Астахова, II, приложение III; Потявин, № 2, и др.

[24] Василенко, № 12; Сказкин, № 52; Астахова, II, приложение III, и др.

[25] Иваницкий, № 3; Сказкин, № 52, и др.

[26] См., например: Марков, № 91; Василенко, № 12; Анисимова, стр. 53.

[27] См. эти версии эпизода: Иваницкий, № 3; «Труды Саратовской архивной комиссии», вып. XXIV, 1908; Коргуев, № 39; Магай, №№ 9 и 9а.

[28] Иваницкий, стр. 168, примечание.

[29] Рукоп. отд. ИРЛИ, P. V. колл. 165, папка 7, № 44.

[30] Потявин, № 3.

[31] Образ Соловья на коне для былин необычен. Встречается только в двух вариантах от сказителя Щеголенка. См. об этом: Былины XVII–XVIII вв., стр. 47–48.

[32] Былины Печоры, № 74.

[33] См., например; Сказкин, № 52; Тамбовский фольклор, № 1.

[34] См., например: «Этногр. обозр.», 1912, № 3–4, стр. 111.